Аленика упала с кресла, зайдясь удушливым харканьем.
– Что такое?… – с трудом разлепив глаза, она сначала подумала, что слепнет, но, поморгав, поняла, что темная пелена перед ней – это густой дым, идущий от горящего дивана.
– Боги! – поняв, что начался пожар, девушка вскочила и бросилась к двери. – Заперто!…
Она вылила немного воды из кувшина на столе на рукав ночнушки и прижала его к носу и рту. Оставшуюся воду выплеснула на диван, в надежде, что пламя уймется… Но, как оказалось, на диван огонь перекинулся с горящей стены!
Закрыв нос и рот рукавом, Аленика стащила с полки ключ и вновь кинулась к двери. Только вот в коридор она попала не сразу: стоило ей открыть дверцу, как пламя проникло в комнату, чуть не опалив девушке лицо – спас только мокрый рукав.
Отскочив обратно внутрь, Аленика стащила с кровати тяжелое покрывало и обернулась им. Только так она смогла выйти в коридор.
Пламя поглотило весь этаж, горели двери и стены, кое-где на полу догорали дорогие ковры.
– Кенри! – страшная мысль пронеслась в голове девушки, и она сквозь огонь бросилась к комнате мальчика.
Дверь была открыта, богатые игрушки, балдахин над кроватью, шалаш из одеял, шторы, обои, ковер – огонь повсюду.
– Кенри!!! – Аленика закричала, что было голосу, и, плохо понимая, что творит, кинулась к горящей кроватке. Только до нее она так и не добралась: сверху упала раскаленная люстра, обдав жаром и преградив ей дорогу стеной искр. – Кенри!!! – вновь закричала девушка, стараясь пройти к кровати.
Аленика задыхалась, тяжелое одеяло на ее плечах уже покрылось огнем, но нелюдь не обращала на это внимание: она пыталась пробраться к кроватке ребенка.
Тут сквозь треск и шум пламени, пожирающего особняк, она расслышала крик: тонкий, пронзительный крик. Он шел из окна.
Это кричал Кенри. Он уже был на улице.
Недолго думая, девушка выбежала из комнаты. Дышать снаружи стало невозможно, глаза слезились от дыма и ничего не видели, но Аленика смогла добраться до лестницы и как-то спуститься с нее сквозь жар и пламя.
Девушка не помнила, как выбралась из особняка. Сознание вернулось к ней, только когда она лежала на земле перед полыхающим зданием, и ее рвало какой-то черной дрянью – видимо, сажей.
Как только смогла встать, Аленика поднялась и бросилась в сад – именно туда выходили окна в спальне Кенри и именно оттуда он мог кричать.
– Кенри!… – Аленика попробовала позвать мальчика, но не смогла, из ее горла вырвался только хрип.
Она носилась среди горящих деревьев, пыталась кричать, искала, но нигде не видела ребенка: его просто не было!
В голову девушки пришла мысль о том, что мальчик мог пойти на дорогу, и она побежала за ворота.
А где остальные? Поля, Геша, Борис, немая служанка… Что с ними? Они успели выбраться?
Думать об этом было некогда.
Выбежав на широкую дорогу, девушка стала звать мальчика, но никто так и не откликнулся. Аленика была одна.
В конце концов она остановилась и бессильно взглянула на поместье.
Стройные яблони гнулись и трещали под натиском пламени, листва на ветках таяла, превращаясь в пар и пепел. Весь участок, принадлежащий Непервому, напоминал теневой театр на огненном фоне. И фигурки этого театра медленно растворялись, исчезая в клубах дыма и огня.
Через час приехала целая процессия пожарников на колесниках с водой, стражники, служивые маги и журналисты. Они обнаружили сидящую у железных ворот девушку в грязной полусгоревшей ночной рубашке. Ее лицо было черно от сажи, кожу покрывали сильные ожоги, но уши не оставляли сомнений: перед ними нелюдь.
Особняк к тому времени сгорел дотла, тушить было нечего. Магам-следователям даже не потребовалось подходить к пепелищу, чтобы понять, из-за чего начался такой сильный пожар: в воздухе вокруг витали целые потоки темной магии. Пара простых поисковых приемов подсказали, что источник магии – напуганная до смерти девушка-нелюдь, единственная выжившая.
С утра во всех газетах уже пестрели громкие заголовки: «Темная нелюдь устроила пожар», «Наставница-нелюдь сожгла ребенка заживо», «Яркоглазые повстанцы в Нейвере: кто организовал поджег особняка Непервого».
Глубокая звенящая тишина разлилась по молельне. Ни единый шорох не нарушал покоя молитвы, ни единый сквозняк не трогал пламя одинокой свечи, стоящей под статуей верховного бога.
Клевор возвышался над склонившемся мужчиной, раскинув в стороны руки. Широкие рукава его каменного одеяния спадали вниз, подол рясы струился к полу, сливаясь с ним. Лицо бога скрывал низкий капюшон.
Мужчина стоял коленях, он почти касался лбом ступеней у самого подола Клевора, и повторял одну и ту же просьбу снова и снова.
Брат Канни осторожно вошел в молельню.
– Уже светает, – неловко проговорил толстый монах, переминаясь с ноги на ногу. – Пора заканчивать вечернюю молитву.