Маран, покровитель мальчика, приезжал все реже, хотя, видит Клевор, если кто и мог наставить Мартина на путь праведный, то только он. Только инквизитор, верой и правдой служивший идеям справедливости, мог объяснить послушнику истинное предназначение тех сил, к которым тот стремился. Но его не было рядом, и с каждым днем Мартин все глубже погружался в свою собственную веру, которая, – только он один этого не видел, – была начисто лишена бога.
Когда брат Канни вошел в тихий зал, где должно было происходить таинство, он почувствовал, как сжимается его горло.
Мягкие лучи восходящего солнца проникали сквозь старые мутные окна, разгоняя мрак. Они очерчивали старинные рельефы на колоннах, уводящих взгляд дальше, в ту часть зала, где возвышалась четырехметровая статуя Клевора.
Все жители монастыря собрались в тени у самого выхода: все они здесь были только свидетелями и не имели права переходить эту черту. Никто не должен был вмешиваться в разговор просящего с самим Клевором.
Канни поспешил к своим собратьям, его неуклюжие шаги эхом разносились по высоким стенам. Наконец, толстый монах втиснулся в ряды остальных, и сложил ладони в рукавах, принимая позу, подобающую церемонии.
Когда все заняли свои места, Мартин направился к статуе-образу. Он двигался не торопясь, но и не так медленно, чтобы можно было решить, будто ему не по себе. Чем бы ни кончилась эта встреча, он был готов к этому.
Послушник остановился только когда темнота, скрывающаяся под каменным капюшоном верховного бога, оказалась прямо над ним. Тогда Мартин закрыл глаза и плавно опустился на колени. Вытянув руки вперед и коснувшись лбом гладких каменных плит, он очистил разум, дождался, пока дыхание станет ровным и размеренным, и тогда с очередным выдохом устремился мыслями к статуе.
«Святейший Клевор…» – начал он, как и несколько раз до сих пор. Однако что-то внутри заставило его запнуться. Некая сила мешала продолжить, возможно тревога о том, что сейчас он использует свой последний шанс, все же прокралась в его мысли.
Сосредоточив в области груди всю свою волю, Мартин могучей волной направил ее в это препятствие: ничто не должно мешать ему сегодня! Невидимые порог снесло, словно хлипкий деревянный мостик бурной рекой. Молитва устремилась вверх, к Клевору, храня в себе следы душевного порыва.
«Святейший Клевор, прими меня, послушного раба своего, в святое братство на земле, чтобы мог я нести твой свет человеку и нелюдю, и да святится имя твое…»
Мартин почувствовал, как собственные слова растекаются по телу пронизывающим жаром, от которого кровь вскипала в жилах, а в глубине сознания зарождается свет. От макушки до кончиков пальцев словно пробежал заряд… Вот оно, неужели!? Неужели в этот раз получится!?
Но стоило промелькнуть этим радостным мыслям, как ощущения начали слабеть. Он продолжил молитву, вкладывая в нее все силы своей души, но вскоре жар святого пламени исчез, а внутренний свет, замерцавший было, совсем угас.
Все было кончено.
Послушник не шевелился, он лежал, упершись широким лбом в пол, и ждал.
Ничего не происходило. В зале для церемоний царила мертвая тишина.
«Если ты не дашь мне то, чего я хочу…» – мысленно проговорил Мартин, сжимая брови и скаля зубы от напряжения. Его пальцы заскребли плиты. – «Если ты не ответишь мне и теперь!…»
Но ответа не было. Статуя осталась немой и неподвижной.
Мартин медленно поднялся на ноги и встал перед образом Клевора, до боли сжимая мощные челюсти. Он смотрел на изваяние верховного бога и в его глазах тлела ненависть.
– Мартин…
Тонкий голос брата Канни разнесся по огромному залу, теряясь в высоте сводов. Брат спешил к своему воспитаннику.
Мартин не стал дожидаться утешений, он развернулся и быстро вышел прочь из зала, хлопнув тяжелой дверью. Весь монастырь содрогнулся от этого грохота, стая птиц, ночующих на чердаке, с криками вылетела на улицу.
– Бог милостивый Клевор, надо его остановить!… – воскликнул Канни, ломая руки. – Кто знает, что он с собой может сделать!?
– Лучше не приближайся к нему, – посоветовал старый Шед. За последние годы он совсем одряхлел, но глаза его по-прежнему источали ядовитый блеск. – Этот мальчик исчадие ада, я говорил это с самого начала и говорю теперь! Неспроста это все…
– Если бы только Клевор дал ему шанс, – вздохнул Канни, с грустью смотря на захлопнутую дверь.
– У решения верховного бога есть свои причины, – заметил игумен. – Клевор мудрее нас, ему ведомо больше. Нам стоит уважать его волю.
Все монахи почтенно склонили головы перед статуей, некоторые тихо зашептали хвалы своему покровителю. Один Канни молчал, он взглянул на изваяние, но так и не склонил головы.
Клевор был богом справедливости, но никак не мудрости, вот о чем думал толстый монах. Мудрость все еще оставалась поприщем Ильгетара, бога ланков, которых верховный бог объявил преступниками по рождению.
«Как бы не было беды», повторил про себя Канни и смиренно закрыл глаза, умоляя Анну, небесного отца всех живых, сострадающего и созидающего, позаботиться о Мартине. Когда-то он просил об этом Фани, богиню детства, но время это прошло.