Выбравшись в один из многочисленных коридоров, ишимерец пустился наощупь к выходу на улицу: он хотел узнать, как долго пролежал внизу.
Как оказалось, солнце еще только готовится встать, а это значит, что все обитатели монастыря еще спят. Это было очень кстати: Мартину нужно было еще немного времени.
Ранки на ладонях почти затянулись, неровные черные татуировки напоминали детские каракули. Лоб, должно быть, тоже в крови… нужно где-то вымыться и поскорее, пока никто не увидел его в таком виде.
Вдохнув свежий лесной воздух полной грудью, ишимерец потянулся и выпрямился, с удовольствием приступая к утренним ритуалам.
Сначала он, как и каждое утро до сих пор, отправился на склад за чистой одеждой и мылом, затем к небольшому озеру за монастырем. Про себя Мартин усмехнулся: он привык вставать перед рассветом еще в детстве, когда жил в Ишимере, и в монастыре эта привычка только укрепилась. Похоже, именно она и подняла его после смерти. Хорошее дело – привычки.
Холодная вода в озере приятно бодрила, Мартин позволил себе немного поплавать, кувыркаясь в воде, словно какая-нибудь глупая выдра. Выбравшись, он тщательно намылил голову, подбородок и шею, затем принялся бриться. Черная жесткая щетина, отросшая за день на треть сантиметра, смешивалась с белой пеной, которая хлопьями падала в воду.
Приведя себя в порядок, мужчина переоделся в свежие льняные одежды: штаны, просторную рубаху и традиционное одеяло, сворачиваемое в рулон и перевязываемое через плечо. Знак того, что весь мир – его дом. Такие носят странствующие паломники и теперь его будет носить Мартин.
Солнце, пробивавшееся сквозь листву, заставляло щурить глаза и приятно грело выбритую макушку, небольшая татуировка на которой все еще пульсировала. Пружиня шаги и насвистывая веселую мелодию, Мартин шагал по узкой тропинке обратно в монастырь: он еще не знал, чем обернется для него грядущий день, но с нетерпением хотел это узнать.
Ждать ишимерцу не пришлось. Только выбравшись из зарослей, он увидел, что у ворот собралась толпа монахов во главе с игуменом. По их лицам Мартин догадался, что они побывали в его коморке внизу, видели котелок, шприц и остальное.
Послушник помнил их реакцию на свой фокус с красной водой, пахнущей вином. Просто опустил в стакан игумену таблетку спрессованного порошка, зажатую между пальцами, а шуму было столько, как будто поднебесье упало на землю… Мартин не знал, как они воспримут то, что он сделал на этот раз. Ведь что бы они сейчас не думали о нем после увиденного в подвале, то, что он сделал на самом деле, было в сотни раз хуже.
– Мартин, – проговорил игумен.
Тоненький высокий старичок встал перед двухметровым послушником, преграждая ему дорогу в монастырь.
– Что ты сделал? – строго спросил он, не сводя с Мартина ясных серых глаз.
На лице ишимерца расползлась улыбка. Он пытался ее сдержать, но не мог: он ждал этого момента слишком долго.
Он вытянул вперед левую руку, так, что раскрытые пальцы оказались под самым носом игумена. Затем… в манускриптах говорилось, хватит одного только усилия воли, от лба и ступней к сердцу, затем прямо к руке. Один миг.
Мартин ощутил это, словно под кожей скользнула тонкая шелковая лента. Она гнулась и извивалась, подчиняясь малейшему оттенку его желания, и в конце концов распустилась белым пламенем на ладони и кончиках пальцев.
Когда белый свет святого пламени озарил лицо игумена, тот отпрянул. Монахи за его спиной взволновались, кто-то воскликнул, кто-то молча отступил на несколько шагов.
– Как?… – только и смог спросить старец, подняв взгляд от полыхающей ладони на лицо ишимерца. – Как?
Ответить коротко на его вопрос было невозможно. Мартин хотел бы сказать, что даже хваленые боги подчиняются законам мироздания, и не только им, хитрецам, забравшимся в поднебесье, позволено менять природу вещей, наделять людей силой или отбирать ее. И теперь, когда Мартин доказал это, рискнув своей жизнью, все должно измениться, сама церковь должна измениться… Сказать можно было бы многое, но Мартин не стал ничего говорить старику: тот бы все равно не понял. Вместо этого ишимерец молча стоял и улыбался, только черные глаза победоносно блестели в отблесках первого в мире белого пламени, лишенного божественной сути.
– Уходи, – произнес игумен, нахмурившись. – Уходи из монастыря и иди своей дорогой. Здесь тебе больше не место.
– О, я найду себе место, – пообещал Мартин, опуская потухшую руку. Однако в следующий миг его сердце кольнуло угрызение совести: он ведь говорил с человеком, который вырастил его и, может, даже по-своему любил. – Спасибо вам за все. Всем вам.
Он обвел взглядом каждого из собравшихся.
Доходяга-Олли, чопорный Ганн, ворчливый отец Шедд… многие, многие лица, которые он знал с детства.
Наконец, взгляд Мартина упал на толстого монаха, прятавшегося за спиной игумена.
– Милый Канни, я никогда не забуду тебя, – проговорил Мартин, ласково улыбаясь старику, который избегал поднимать взгляд. – Прощай. Прощайте все.