– Это они дикие, а не я, – проворчал в ответ нелюдь, кутаясь в меховое одеяло. Он закрыл глаза и прижался щекой к теплой белой печи. В месте, где горячий камень коснулся голубой кожи, расползлись темно-синие пятна, чуть розовые на краях.
С тех пор, как пришел в себя и смог двигаться, Вольга почти не отходил от большой рашемийской печи, которая в это время года всегда была добротно растоплена. Можно было подумать, сенари боялся, что замерзнет насмерть, если окажется от печки дальше двух метров.
Взглянув на подранное лицо нелюдя, Нана с удовлетворением отметила, что раны на ее подопечном заживают быстро, – возможно, большая их часть уже стянулась бы в свежие шрамы, если бы Вольга не растревожил их, когда крушил избу.
В то утро Нана перепугалась не меньше, чем жители села: она подумала, что нелюдь взбесился после того, как увидел себя в крошечном зеркальце, и спряталась от него в подвале. Несколько минут изба тряслась и гремела, словно живая, но потом все затихло. Однако старушка осмелилась вылезти только спустя пару часов после того, как упал последний предмет.
Осторожно выглянув из-под крышки на полу, она увидела, как обессиленный нелюдь сидит возле печи и смотрит на огонь с таким лицом, будто в этом самом пламени только что сгорело его собственное сердце. Раны раскрылись и кровоточили, руки, грудь, лицо – все было в крови.
Увидев, во что превратилась вся ее работа, – все бессонные ночи, которые она провела у постели охотника, – старушка позабыла про страх и проворно вылезла наружу, принялась громко отчитывать глупого нелюдя. Нана металась по избе, пытаясь отыскать среди разбросанных вещей тряпки почище для перевязки и мази, а чужак словно бы не видел и не слышал ее. Он позволил знахарке умыть и перевязать себя, а потом уснул и проспал до следующего утра. Тогда он сам разбудил знахарку, попросив еды: оказалось, синекожий умеет говорить.
Нана попробовала расспросить его, кто он такой, но на вопросы нелюдь отвечал редко и неохотно, сказал только, что его зовут Вольга и что он прибыл издалека. Как потом выяснилось, не отвечал он не потому, что не мог или не помнил, а потому что не хотел: характер у него оказался премерзкий. Благодарности в его бесстыжих глазах словно отродясь не водилось, а всю помощь и заботу он принимал с таким видом, будто старушка ему чем-то задолжала.
По молодости Нана и сама была не цветочек – ох и выл же ее наставник иными вечерами, и палками ее колотил, и матом крыл, а ей до старого дурака дел не было, творила, что вздумается. Все это лет в семьдесят само потом как-то улеглось, но, видимо, судьба решила припомнить ей на старости лет дурь молодости, и послала в наказание синее чучело. И хотя знахарке даром не сдался ни чужак, ни его благодарность, – Нана вылечила бы его, даже если бы он сам того не хотел, уж таков был ее путь в этой жизни, – иной раз руки так и тянулись к кочерге или венику, чтобы хорошенько огреть заносчивого гада.
Сейчас, сидя за своим столом и перебирая сушеные травы, Нана думала о том, что наглый гость слишком уж залежался на печи. Старуха видела, что к постели его привязывает уже не болезнь, а некое неведомое ей горе.
Знахарка знала, что далеко-далеко и впрямь есть страна, где живут люди, которые делят свои тела напополам со стихиями. И хотя Вольга ничего о себе не говорил, старушка догадывалась, что, раз он так далеко от дома, не обошлось без беды – и беды пострашнее, чем ночь один на один с волчьей стаей.
В голову знахарке давно пришла одна мысль, однако только теперь Нана приняла окончательное решение.
– Дуй вниз, бока все уже отлежал пади, – проворчала она, ловко распутывая очередной пучок трав. – Мне поможешь.
– Сама справишься, – огрызнулся нелюдь, поворачиваясь к знахарке спиной.
– Кочергой захотел? – сурово прикрикнула Нана, нахмурив пушистые седые брови. – Слезай живо, сказала! Хватит валяться.
Кочергой по лопаткам Вольга уже получал, потому, покрывая старуху охмаражскими проклятьями, как можно медленнее слез вниз и поплелся к столу.
– Да осторожней там, не помни! И так после твоих выкрутасов ничего не осталось.
Нелюдь издал глубокий грудной рык, едва удерживаясь от того, чтобы не скомкать в пыль сухой пучок вонючей травы. Однако в конце концов он все же взял себя в руки и, ухватив тоненький узелок веревки острым когтями, принялся развязывать его, а затем стал искать подгнившие стебельки.
– Пора бы тебе уж и на свет божий выходить начать, – заметила Нана спустя время. – Иль ты всю жизь на печи проваляться надумал?
Вольга не ответил, даже изогнутым острым ухом не повел. Он перевязал пучок с сухой травой и принялся за следующий, и в каждом его движении сквозил немой упрек старухе, которая заставила его величество возиться в грязной вонючей траве.
– Я вот что надумала: ты к Духову Дню совсем окрепнешь. Пойдешь со мной на север, мне туда по делу нужно важному. Деревенских взять не могу, а одной тяжело стало добираться. Поможешь, а там хоть до лета на печи лежи.
– Я никуда не выйду, – бросил Волга, нахмурившись.