– Святые Огни, Михаил… – пробормотал Святослав дрожащим голосом. – Что ты наделал? Ведь тот проклятый ангел мог…
– Какой ангел? – Михаил испытующе взглянул на охотника. – Ты у нас видел живого ангела?
Замерев от ужаса, Святослав не мог выдавить ни звука под взглядом старшего огня.
– То-то же, – произнес Михаил. – Идем отсюда.
Он махнул рукой и первый пошел прочь из зала. Огни, один за другим, отправились за ним. Только трусливый Святослав медлил. Он посмотрел на замершего царевича, чья голубая кожа покрылась пузырящимися ожогами.
Не выдержав, огонь подошел к нему.
– Прости, Вольга! Прости! Но они убьют меня, если я ослушаюсь!… Да хранят тебя Святые Огни!…
С этими словами он положил возле ветра свой кошелек с одним-единственным оставшимся у него драгоценным камнем, а затем развернулся и поспешил за охотниками, пока никто из них не заметил, что он сделал.
Стоило огням уйти, к Вольге поспешили знакомые Наны. Они помогли ему подняться и отвели в комнату к одной из лекарок.
Когда Нана вернулась от Ковена и обнаружила, что случилось с ее подопечным, она готова была пойти и растерзать охотников, но, к счастью, нашлись друзья, которые удержали разозлившуюся старушку. Старой бурой медведице не одолеть шестерых живых огней, которые одним залпом пламени могут убить зверя вдвое больше самого крупного медведя.
Когда Вольга пришел в себя, он готов был сквозь землю провалиться от унижения и отчаяния: как можно смириться с тем, что его соратники, которым он прикрывал спины во время охоты, так жестоко предали его? Однако, это случилось, и Вольге только и оставалось, что глотать злые слезы.
Он не мог ничего им сделать, все равно, что котенок. Просто дал им подпалить себя, как какую-то дичь!… Эти мысли были невыносимы. Будь при нем огонь, он бы испепелил их всех дотла, выжег бы им глаза и их паршивые языки!… Но он не мог этого сделать, а они могли: правый глаз Вольги мог навсегда остаться слепым, если бы лекарка, к которой его отвели, не оказалась светлой колдуньей – такие вытягивали даже безнадежных, разве что конечности им заново не отращивали.
Нана ничего не говорила царевичу, но она переживала случившееся так же тяжело: ей страшно было думать о том, каково ее подопечному.
Как только Вольга поправился, они пустились в обратный путь.
– Что будешь делать? – спросила старуха в один из вечеров, когда они сидели у походного костра. Сенари совсем перестал разговаривать, – как в самые первые дни, – и это беспокоило Нану.
– Отправлюсь на юг, как только сойдет снег, – ответил Вольга, ожесточенно глядя в огонь. – Напишу отцу из ближайшего города.
– Думаешь, твое письмо дойдет до него? – недоверчиво спросила Нана. Она, в отличие от сенари, внимательно слушала каждое слово ведьм Ковена, и догадывалась, что у огней были причины, по которым они не пожелали признать Вольгу. Наверняка у них уже был другой покровитель.
– Я знаю, до кого оно точно дойдет, – проговорил царевич. Он тяжело вздохнул и закрыл глаза, коснувшись пальцами ножика Евы в кармане. – Я вернусь на Охмарагу, так или иначе.
– Может, тебе это и удастся. Но если нет, попробуй отыскать Рэмола, – вдруг сказала Нана. – Если найдешь его, он, может, вернет тебе пламя. Это единственный способ, кроме этого серафима никто не способен на подобное.
– Или попробую отыскать живую тень, монаха без бога и близнецов-демонов, так, кажется, сказали эти старые карги? – усмехнулся Вольга. – Во дворце у меня была знакомая, она частенько несла подобную чушь…
– Это не чушь, не забывайся! – нахмурилась Нана. – Ковену ведомо все на свете.
– Эльге тоже, – усмехнулся царевич, вспоминая нелепую девицу-ветра.
Теперь Вольге так или иначе приходилось признать: во многом она оказалась права
– Сперва напишу отцу.
Акива сидел за стойкой, сжав пальцами переносицу. Его лицо исказила нечеловеческая гримаса, он с трудом сдерживал рвущиеся наружу стоны. Час назад самое страшное подтвердилось: его названная племянница в тюрьме и ее обвиняют в смерти пятерых человек.