Но теперь передо мной сидит эта женщина. Её глаза — два бездонных озера, в которых я тону, как в омуте. Её голос — мягкий, словно шелест листьев, но с такой силой, что он пронзает мою душу.
— Я попробую полюбить вас, — говорит она, и её слова звучат как тихая мелодия, полная надежды.
— Когда придёт мой час, — продолжает она, её голос дрожит, но в нём нет страха, только решимость, — я отдам вам свою жизнь.
— Пусть это будет оплатой за всё, что вы для меня сделали, — добавляет она, и её слова обжигают меня, как раскалённое железо.
Я в шоке.
В ужасе.
В смятении.
Как она может?
Мы же с ней почти не знакомы.
После всего, что с ней сделали? После унижения, после потери, после боли, которая, казалось, навсегда оставила на её сердце шрамы?
Она предлагает самое ценное, что у неё осталось — свою жизнь.
Она предлагает мне самое ценное, что у неё осталось, — свою жизнь. И в этот момент я чувствую слабость. Не физическую. Моральную.
Если я откажу… я останусь проклятым. Буду жить вечно. Один. Без прикосновений. Без любви. Без будущего. А если приму? Если она умрёт… Я буду жить. Но с этой виной. С этим знанием: «Я позволил ей умереть». Но она говорит о старости… Говорит о том, что все равно рано или поздно умрет. И она не хочет, чтобы ее смерть была напрасной.
Её глаза полны решимости, а в них я видел отражение своей собственной боли. Она готова отдать всё, даже свою жизнь, ради того, чтобы я почувствовал себя живым. Но я не могу. Я не могу принять её жертву.
И в этот момент я понимал, что она не просто жертва. Она — сила. Она — свет. Она — тот луч надежды, который пробивается сквозь самые тёмные тучи.
И я знал, что я никогда не смогу её забыть.
— Как вас зовут? — спросил я, пытаясь придать своему голосу максимальную мягкость. Эта женщина заслуживала мягкости. Эта женщина заслуживала самого лучшего, что может дать эта жизнь. Такое сердце заслуживало счастья.
Она ответила тихо, почти шёпотом, будто боялась, что её голос нарушит хрупкую тишину:
— Джолин.Джолин.
— Можете называть меня Анталем, — произнёс я.
Имя звучало как музыка в моих ушах. Я произнёс его про себя, словно пробуя на вкус. Это было её имя. Маленький колокольчик: «Джолин».
Она сидела передо мной, нервно сжимая подлокотники кресла. Её руки были тонкими и изящными, как у фарфоровой куклы. Я заметил, как её пальцы дрожат, но она не отводила взгляда. Её глаза, глубокие и загадочные, словно океан, смотрели прямо в мою душу.
— Вы понимаете, Джолин, — начал я, стараясь говорить спокойно, но в то же время искренне, — что любовь... должна быть настоящей?
Она кивнула, но её губы едва заметно дрогнули, будто она сдерживала слёзы.
— Да, — прошептала она, сглотнув ком в горле.
Её голос был как нежный шёпот ветра, который проникает сквозь приоткрытое окно.
Быть может… это не жертва?
Быть может… это милосердие?
Быть может… она действительно послана мне судьбой?
Это…
Невозможно.
И в то же время кажется единственно правильным.
— Знаете, — произнесла она, глядя куда-то вдаль, словно пыталась найти ответ в бескрайнем небе, — единственный минус моего, возможно, гениального плана…
Джолин замолчала, будто подбирая слова, которые могли бы передать всю глубину её мыслей. Её голос был тихим, но в нём звучала уверенность, граничащая с отчаянием.
— Заключается в том, что мне уже не восемнадцать. И даже не двадцать. Я не юная дева, которая способна влюбиться, едва увидев человека. Вы понимаете, о чём я? Я не молодая красавица, которая очарована таинственным незнакомцем в маске. Мне сорок пять. Я вижу жизнь по-другому. И, наверное, с этим могут возникнуть сложности.
Сорок пять.
Эта цифра, произнесённая с такой обыденностью, вдруг стала символом всей её жизни. Жизни, в которой уже не было места для юношеских мечтаний и романтических иллюзий.
Она усмехнулась.
Сухо.
Саркастично.
Но в глазах не было шутки.
Только решимость.
Её слова были горькими, но в них сквозила правда. Она не была той, кем была когда-то — наивной, мечтательной, готовой броситься в омут с головой.
— Ну что, — спросила она, её голос дрожал, но звучал уверенно, — Вы согласны?
Я молчал.
Сердце билось.
Медленно.
Тяжело.
Я думал о брате.
О клятве.
О проклятии.
О одиночестве.
Клятва. Проклятие. Эти слова звучали в моей голове, как зловещий набат. Клятва, которую я дал, и проклятие, которое могло разрушить всё, что я любил. Я чувствовал, как тяжесть этих слов давит на меня, словно камень на груди.
Джолин встала с кресла. Теперь она стояла передо мной, такая хрупкая, такая уязвимая. Её растрёпанная причёска казалась символом её жизни — такой же непредсказуемой, как и её судьба.
Быть может… это не жертва?
Быть может… это начало?
Я поднял на неё глаза.
— Я… не знаю.
Она кивнула.
Без злости.
Без обиды.
С пониманием.
А я… я впервые за много лет не знал, что делать.
Я осторожно подошел к ней, думая о том, что недавно укрепил заклинанием перчатки. Осторожно взял ее руку и легонько сжал.
— Я бы поцеловал вам руку, Джолин. Но боюсь, мой поцелуй станет для вас смертельным, - произнес я, чувствуя сквозь ткань холод ее руки.
Она улыбнулась, а я смотрел на нее и думал.
