Педагоги девались куда-то.
Наш историк Модестов пропал без следа,
Ну и Бог с ним – учитель был вредный.
А потом не явился учитель труда,
И химичка исчезла бесследно.
Нам отмена уроков была как бальзам,
Только сердце не знало покоя.
Знали мы, что увозят людей по ночам,
Молох вкалывал без перебоев.
А сегодня Григорий Густавович Грин,
Наш учитель словесности русской,
Заявил, что он скоро уедет в Берлин,
Без уроков его будет грустно.
Мы любили его, он забавный старик,
Несмотря на преклонные годы,
Понимал молодёжь, был остёр на язык,
Знал секреты и веянья моды.
Он давно овдовел, жил один без жены,
Был всегда элегантный, поджарый.
Половина девчонок в него влюблены,
Хоть во внучки годились, пожалуй.
Массу книг приобрёл он за множество лет,
И не сможет забрать их с собою.
Чтобы нам их раздать, пригласил в кабинет,
Мы к нему заявились гурьбою.
Кабинет был просторен как актовый зал,
И повсюду огромные полки.
От обилия книг разбегались глаза,
Все расставлены с чувством и толком.
Для корсара пиастр, пистоль и дукат,
Изумруд, жемчуга, бриллианты,
Это клад. Никогда не узнает пират
Красоту дорогих фолиантов.
Было много латышских, немецких томов,
Русской классики полка большая,
На латыни, каких-то других языков
О которых я даже не знаю.
Коленкоровый рай в этом доме живёт,
Манускрипт на фарси, на санскрите.
Я не знала, что Грин был такой полиглот,
Он имел много книг на иврите.
Я тащила огромный нагруженный воз,
На санях было книжек немало.
Мне мешали сугробы, метель и мороз.
Еле-еле домой дотаскала.
От отъезда его потеряет страна,
Интеллектом скудеют рижане.
Мудрецами обычно держава сильна
А не хамом с наганом в кармане.
Он меня научил, размышляя читать,
Был примером и главным кумиром.
А в преклонных годах должен он уезжать,
Бросив Родину, книги, квартиру.
Для людей кто-то вздумал улучшить наш мир,
Как маяк, озарив ярким светом.
В темноте, освещая другой ориентир,
Только люди страдают при этом.
Мы должны преклониться пред нашим Отцом,
И, пожалуй, должны отказаться,
Представляя себя мудрецом и Творцом,
От идеи с Всевышним тягаться.
21 апреля 1941
Мы сегодня ходили с отцом поздравлять
Дядю Мишу, в его именины.
Он решил в этот день заодно отмечать
День рожденья с бар-мицвею сына.
Дядя Миша был папин двоюродный брат,
И единственный сын тёти Фани.
Он довольно известный в стране адвокат,
Обладатель регалий и званий.
Он был папин ровесник, но старше на вид,
И немного тучнее и выше.
Он весёлый и шутки всегда говорит,
Очень нравится мне дядя Миша.
Старший сын у него чуть моложе меня,
Мы с ним в детстве нередко играли.
Нынче детские игры меня не манят,
Я вполне повзрослевшая краля.
Он ребёнок ещё, у него интерес
В оловянных солдатиках бравых,
А недавно на крышу сарая залез –
У него вот такие забавы.
Младший сын был похож на свирепого льва
Только именем, мал и невзрачен.
Но прекрасно варила его голова,
Щёлкал словно орешки задачи.
Постоянно в раздумьях, в себя погружён,
Хочет в сложных вещах разобраться.
Многих взрослых умней и мудрее был он,
А по виду не дашь и тринадцать.
Непременно он станет с такой головой
Корифеем какой-то науки.
А сегодня подарки ложатся горой
На уставшие Лёвины руки.
Все кричали «лихаим», а дед Самуил
Новый талес пожаловал Лёве.
Дядя Дава, раввин, Лёве Тору вручил
В переплёте из кожи воловьей.
Мой отец был уверен, что должен еврей
Быть владельцем цепочки из злата.
Со звездою Давида в придачу, а в ней
Шесть алмазов по четверть карата.
По традиции бросили на пол бокал,
Он разбился на мелкие части.
Чтобы горя, болезней он в жизни не знал,
Был успешным и видел лишь счастье.
Чтобы много везения было ему,
И не скорую встречу с погостом.
А потом всех гостей пригласили к столу,
Зазвенели бокалы и тосты.
Было мне неуютно за детским столом.
Переростком себя ощущая,
Говорить с мелюзгой, я не знаю о чём,
И молчала, еду поглощая.
От обиды слезинки просились из глаз,
И вдобавок ушибла колено.
Надо ж было столкнуться сегодня как раз
С ежемесячной женской проблемой.
Боль внизу живота началась, а мигрень
Застучала в висках, нарастая.
Это всё безвозвратно испортило день,
Я умчалась домой не прощаясь.
На подушку направлен был слёзный поток,
Без особой по сути причины.
Почему так не милостив к женщинам Бог?
Как же проще живётся мужчине.
У мужчин в жизни нету препятствий совсем,
Каравай удовольствий их пышный.
А у женщин полно всевозможных проблем,
Их за что-то не любит всевышний.
12 мая 1941
Ровно год как начала дневник свой вести.
Вспоминая, грущу от чего-то.
Сколько было событий, преград на пути,
Впечатлений, падений и взлётов.
Жизнь – качели: взлетаем и падаем вниз,
Невозможно прожить без движенья.
А сегодня Абрам приготовил сюрприз:
Я иду с ним справлять день рожденья.
Он сказал, что гостей будет мало совсем:
Два министра и три депутата.
Именинник премьер, и ему тридцать семь.
Это всё же не круглая дата.
Виллис Лацис со мной был в общении прост.
Он галантный приятный и скромный,
Несмотря на довольно значительный рост,
Не казался мужчиной огромным.
Он рассказывал мне о своих сыновьях.
И, танцуя, мне сделал признанье,
Что ему очень сильно напомнила я
Молодую жену в день венчанья.
Он рассказывал мне, что Мария – жена
Для него всех милее на свете.