Не приемлет таёжных морозов.
Этих нужно учить, говорит, только так
Прочищают мозги виртуозов.
Мы весь день в грузовик собирали людей,
Обрекая на боль и на муки.
Стариков и младенцев, почётных мужей
Цвет латышской культуры, науки.
Были мы не одни, очень много машин,
И другие мужчины в погонах,
Их везли на вокзал, там полковник один
Приказал размещать по вагонам.
Было трудно назвать этот ящик – вагон.
Если точно, то гроб на колёсах,
Продуваемый ветром с обеих сторон,
Наказанье для нежного носа.
На полу толстым слоем стелился навоз –
Наследили армейские кони.
У детей были красные веки от слёз,
Люди чувства лишались от вони.
Страшно было подумать, что в этих гробах,
Предстоит им трястись до Байкала.
Как им выжить в далёких таёжных лесах,
Их в дороге погибнет немало.
За какие грехи обрекает народ,
Отправляя его на чужбину,
Захмелевший от боли чужой, сумасброд,
Превратив человека в скотину.
Мне доктрину такую понять, не дано,
Неужели для счастья кого-то
Должен кто-то другой опуститься на дно,
И навек погрузиться в болото.
Мне близка и понятна жестокость к врагам.
Но зачем же жестокость такая,
К невиновным? - твердил возбуждённо Абрам,
Кулаки от досады, сжимая.
Корифей от марксизма твердил об ином:
Это бой за всеобщее благо.
Нужно счастье и мир принести в каждый дом,
А не рабство в пучинах ГУЛАГа.
Я от мыслей таких растерялся совсем,
У меня на душе накипело.
Как смогу я ходить на собрание в Сейм,
Быть шурупом в неправедном деле?
22 июня 1941
Здравствуй взрослая жизнь, до свидания класс.
Мы в грядущее светлое верим.
На руках аттестат, чем порадует нас
Институт, открывая нам двери.
Утром будет серьёзная взрослая жизнь,
Выпускной завершён, ночь над нами.
Мы с девчонками в стайку как птички сбили́сь,
И делились своими мечтами.
То, что стопы Наташка направила в мед,
Я до этого знала прекрасно.
У меня даже тени сомнения нет:
Из неё эскулап выйдет классный.
А Ревека решила Москву покорять,
Хочет стать как Орлова – актрисой.
У неё необычная внешность и стать.
Дай ей Бог угодить за кулисы.
Я не знаю пока, где учиться хочу,
Не прельщает сидеть за конторкой.
И при всём уваженье глубоком к врачу
Ненавижу клистир и касторку.
Я б хотела побольше узнать языков,
Это очень меня привлекает.
Но отец говорит: - мир сегодня таков,
Что специальность должна быть земная.
Только Лайма не хочет учиться идти,
Хочет мужа надёжного встретить.
Быть надёжной опорой мужчины в пути,
Раствориться в заботах и детях.
У Наташки Олег, а у Лаймы Эрнест,
И замужество не за горами.
Оба парня любимых и верных невест
Поедают своими глазами.
Лайма старше меня, ей семнадцать давно,
Но досталось ей в жизни немало.
Мы неделю тому с ней ходили в кино,
И она по секрету сказала,
Что придётся, наверно, венчаться скорей,
А Эрнест собирается в море.
И обычно не очень волнует парней,
Что ребёнок появится вскоре.
Уступила Эрнесту она только раз,
Было ей неприятно и больно.
Что случилось, уже не вернёшь, а сейчас
Положеньем своим не довольна.
Но помочь чем ни будь, не желает Эрнест,
И сказал, что не хочет жениться.
Как ни в чём не бывало, готовится в рейс.
Что ему до проблемы девицы?
Почему ей по сердцу пришёлся моряк?
Всем известно как любят матросы.
Сколько можно плясать на граблях краковяк,
Ведь они «поматросят» и бросят.
Мне подругу свою было искренне жаль,
Тяжело на земле сиротинке.
Разъедала ей душу тоска и печаль,
И по щёчкам катились слезинки.
Мать сгорела от тифа, её подняла
С малолетства бездетная тётка.
И за то, что невинность свою не блюла,
Попадёт, вероятно, сиротке.
Я её понимаю, сама сирота,
Но отец был за папу и маму.
А у Лаймы в квартире царит нищета,
Тётка часто дубасила спьяну.
Я жалела её, и хотела помочь,
Горевать перестала подруга.
От того и твердила она в эту ночь
Про семью, про детей, про супруга.
А Наташку Олег всей душой обожал,
И лелеял, сгорая от страсти.
Если б кто-то ей слово кривое сказал,
Он наверно порвал бы на части.
Только Ривка пока не имела парней,
Этот факт настоящее диво.
Было страшно парням разговаривать с ней,
До того была девка красива.
Восхищаясь волшебной еврейской красой.
Ривка была чуть-чуть смугловата,
С толстой длинной, почти до колена косой,
А глаза как два чёрных агата.
Поражала её благородная стать,
И она обладала талантом.
Полагаю, за право её написать
Рафаэль бы подрался с Рембрандтом.
Были брови у Ривки черны и густы,
А глаза с паволокой, пылали.
Опасались мужчины её красоты,
И приблизиться к ней не решались.
Мы гуляли по Риге, про время забыв,
Нам Луна освещала дорогу.
Не заметили мы, как пришли на залив.
Окунуться решили немного.
Бал закончен, не важно, что будет потом,
Нам причёски испортить не жалко.
С громким смехом в морскую волну голышом
Забежали четыре русалки.
Оказалась ночная вода холодна,
Мне сводило от холода тело.
Но когда я, нырнув, опустилась до дна
Я, привыкнув, немного согрелась.
А когда выходили на брег из воды,
Все четыре стучали зубами.
Одеваясь скорей от простуд и беды
Побежали босыми ногами.
Чтоб немного согреться залезли в маяк,
В волосах были клочья от тины.
Запах сырости, грязь, паутину и мрак
Ощутили четыре Ундины.
Мы на брёвнах каких-то уселись кружком,
Как намокшие птички – пичужки.
Вдруг раздался июньский раскатистый гром,