Что она до сих пор без ума влюблена,
И у них превосходные дети.
Он меня обещал познакомить с женой,
И расхваливал сильно Абрама.
Я считала, что он не такой молодой,
Столько мудрости было в романах.
И совсем на медведя он был не похож.
Лацис – это медведь на латышском.
Хоть был крупным мужчиной и в голосе медь,
Но совсем не змея Василиска.
А Абраша сидел и сжимал кулаки,
И жалел, что привёл меня в гости.
Шевелились на скулах его желваки,
Он готов был взорваться от злости.
Виллис мне предлагал перейти с ним на «ты»,
Комплементов отвесил немало.
А Абрам ревновал, как мужчины тупы,
Я ведь повод ему не давала.
Оказалось, что очень ревнивый Абрам,
И едва не устроил тут драку.
Почему паранджу одевают на дам,
И сажают на цепь как собаку.
Устаревший нелепый пустой этикет
Заключает в остроге фемину.
Оплетает цепями дурацкий запрет:
Говорить с посторонним мужчиной.
Словно женщина вещь и она не должна
Говорить, размышлять, улыбаться.
В идеале покорной должна быть жена,
И приказам мужчин подчиняться.
Признаю только цепь настоящей любви.
Птицы преданы листьям и веткам.
Если хочешь, чтоб пели тебе соловьи
Позабудь о силках и о клетках.
10 июня 1941
Мне отец разрешал у подруг ночевать,
Иногда у Наташки ночую.
Отчим в море ходил, капитаном, а мать
Очень часто уходит в ночную.
Приходилось Наташке остаться одной,
Не считая трёхлетнего братца.
А вдвоём, запираясь в квартире со мной,
Мы могли ничего не бояться.
Если честно сказать, было нам не до сна,
Доверяли друг дружке секреты.
Мы смеялись, дурили, сходили с ума,
И шептались почти до рассвета.
Было всё как обычно с подругой вчера,
И почти что пол ночи судача,
Получалось с трудом просыпаться с утра.
Нас братишка будил своим плачем.
Я не стала скрывать от неё амулет,
И открыв золотое сердечко,
Убедила её, что портрета в нём нет.
А она показала колечко.
Рассказала, что это Олег подарил,
Поцелуем, скрепив обрученье.
Эта тайна. Терпеть у неё, нету сил,
Пусть скорее придёт день рожденья.
Два сердечка связала незримая нить,
И решили они расписаться.
Но любя беззаветно, не стали спешить,
Ждать пока будет ей восемнадцать.
И уже меньше года осталось им ждать,
Их любовь согревает как печка.
Но об этом не знают ни отчим, ни мать,
А колечко в укромном местечке.
Хоть невинна подруга моя и чиста,
Но когда он сжимает в объятьях,
Наслажденья даря, и целуя в уста,
Ната выпрыгнуть хочет из платья.
Я хотела бы тоже любить как она,
Чтобы грели мужские ладони.
Только я, к сожаленью как лёд холодна,
Пусто в сердце и пусто в кулоне.
Все подруги считают, что я влюблена,
Видя, как мы гуляем с Абрашей.
Но о том, что меня не коснулась весна
Не поверила даже Наташа.
Я надеюсь, что сердце согреет мне он,
Что оно постепенно оттает.
И его фотографию вклею в кулон,
Но об этом пока не мечтаю.
15 июня 1941
Постоянно Абрам был как будто не свой,
И молчал на расспросы упрямо.
Но вчера он явился особенно злой.
Я такого не знала Абрама.
Никогда он до этого не был угрюм –
Нрав весёлый, характер кипучий.
У него был живой независимый ум,
Но сейчас ходит, мрачен как туча.
На расспросы отца, лишь вздыхая, молчал,
Ковыряя в тарелке свой ужин.
А потом вдруг решился и тихо сказал:
- Мир, в который я верил – разрушен.
Предо мной был далёкий, но чёткий маяк,
Ярким светом кончались тоннели.
Я себя потерял, милый дядя Исаак,
Жизни нету без праведной цели.
Коммунизм для меня как святая Грааль,
И дорога к всеобщему благу.
То, что было похоже на крепкую сталь,
На глазах превратилось в бумагу.
Я считал, что с приходом советских властей,
Будут счастливы жители Риги.
А на деле огромные массы людей
Как рабов заковали в вериги.
Очень трудно смотреть на себя со спины,
И в себе рассмотреть изувера.
А поднявшись на схватку с рабом Сатаны,
Превратиться в слугу Люцифера.
Я когда-то считал, что войска ЭсЭсЭсЭр
Защитят от немецкого ига.
Но страну взял под ноги чекист офицер.
Стала адом несчастная Рига.
Вы не знаете, дядя, что было вчера.
И меня в эту мерзость втянули.
Коммунистов собрали в обкоме с утра.
Нам раздали винтовки и пули.
Непременно в отряде солдат коммунист,
В каждой ЗИС и водитель в придачу.
Во главе этой маленькой группы чекист,
Он, построив, поставил задачу.
Лейтенант из планшетки бумагу достал,
В ней десяток каких-то фамилий.
Так как в Риге никто из парней не бывал,
Мне как местному список вручили.
Я в кабине сидел и показывал путь,
И парнишке в зелёной футболке
Говорил постоянно куда повернуть.
Он рулил, и шутил без умолку.
Возле первого адреса стало авто.
Краткий сбор, и семейству мужчины,
Несмотря на жару, в шапках, тёплых пальто
Указали на кузов машины.
Шёл старик со старухой и шустрый малыш,
Дама статная с милой малышкой.
Возглавлял это шествие рослый латыш
С чемоданом и скрипкой под мышкой.
Раздавались стенания, стоны и плач.
- Это кто? – я спросил лейтенанта.
Он ответил, что это известный скрипач,
Негодяй и пособник Антанты.
Он коварный шпион и болтает притом,
Будто Латвия тонет в неволе.
Стал агентом Канариса в тридцать шестом,
Завербован во время гастролей.
Пострадает семья за пустые слова,
Пусть о Латвии вольной не бредит.
Поостынет в Сибири его голова,
Пусть играет на скрипке медведям.
Видишь, как утеплился, видать не дурак,