Мы пугливо прижались друг к дружке.
Мы дрожали от страха, а гром нарастал,
Небо вмиг осветилось во мраке.
Вдруг увидели мы, как подпрыгнул причал,
И в момент загорелся как факел.
Пролетали на небе как стая ворон
Грозных птиц алюминиевых стая.
Стали сыпаться бомбы, поплыл горизонт.
Мы в испуге дрожали, рыдая.
От смертельного груза вскипела волна,
Стало серым лазурное небо.
Так с рассветом пришла в нашу Ригу война.
Арес грозный расстреливал Феба.
Только что были планы у каждой из нас,
Планы счастья, любви и ученья.
Но коварный циничный и злобный фугас
Отменил все девичьи стремленья.
Все надежды, мечты были втоптаны в грязь
Этой страшной волною суровой.
Над водой постепенно волна поднялась
Беспощадной реальностью новой.
25 июня 1941
Много слухов и сплетен. Одни говорят,
Что фашистов бояться не надо.
В гимнастёрках уже очень много ребят
Новобранцев латышской бригады.
Канонада всё громче, рижанин притих,
Пребывают в неведенье люди.
Очень многие знают немецкий язык,
И считают, что хуже не будет.
Охватил очень многих панический страх,
Говорят, что фашисты звереют.
Утверждают, что немцы в своих лагерях
Убивают несчастных евреев.
Прибежала к обеду Наташка в слезах,
Про Олега твердила подруга.
По дороге на фронт он явился с ней в ЗАГС,
Став любимой законным супругом.
Заварила ей чай, положила конфет,
Угощала её на крылечке.
Успокоив немного, дала ей совет –
Надевать без утайки колечко.
Ждать Олега с войны обещала она,
Добросовестно Богу молиться.
Хоть по факту пока что ещё не жена,
Но формально уже не девица.
1 июля 1941
Канонада умолкла, усилился страх,
Гул моторов звучал, нарастая.
Виллис Лацис уехал в Москву впопыхах,
И Абраша исчез не прощаясь.
Тишина, не гудели в порту корабли,
Опустели военные части.
Не чеканили шаг по ночам патрули,
И исчезло подобие власти.
Мы проснулись от звона разбитых витрин.
Мародёры всегда наготове.
Разгулялась толпа разъярённых мужчин,
Стало тошно от запаха крови.
В красной луже лежал без движения пёс,
Кто-то пьяно орал под гармошку.
В нашем «Вольво» копался какой-то матрос.
Мы со страхом смотрели в окошко.
Мы с Сусанной и папой спустились в подвал,
Заперли все замки и задвижки.
Вдалеке женский голос надрывно звучал,
Стало страшно от криков малышки.
Дом напротив горел, начинался пожар,
Стало трудно дышать от угара.
Стал мой папа молиться, сказав, что кошмар
Вероятно небесная кара.
Как в окне догорает какой-то старик,
Было видно из окон подвала.
Вдруг раздался гортанный пронзительный крик,
И немецкая речь прозвучала.
Во дворе появился немецкий солдат,
Выходящий из дыма и мрака.
Слышен окрик, потом затрещал автомат,
И матрос рухнул рядом с собакой.
Из домов стали люди во двор выходить,
Появились багры и лопаты.
И водой, и песком стали пламя тушить,
Им вовсю помогали солдаты.
Мой отец отодвинул тяжёлый засов,
Стали мы расходиться по дому.
В мародёров стреляли как в бешенных псов,
Прекратив грабежи и погромы.
На кострах стали красные флаги палить,
И от чёрных изогнутых свастик
На фасадах домов начинало рябить.
Это был атрибут новой власти.
4 июля 1941
Начинался сегодня под вечер шаббат,
Этот день посвящается Богу.
А орава нетрезвых латышских ребят
Вместо свечки зажгли синагогу.
Стоны слышались, крики на Гогеле шул,
Леденящие душу стенанья.
Бесноватый пещерный звериный разгул
Захмелевших от крови созданий.
Первобытная дикость из средних веков
В век двадцатый ворвалась нежданно.
Можно было увидеть сквозь пламя костров
Инквизиции дух окаянный.
Витя Айрас, нахального Фрица дружок,
Со своею командой кровавой
Учинили коварный и подлый поджог
По указке немецкой управы.
То, что он беспощадно людей убивал,
Я от Лаймы подружки узнала.
Он евреев заставил спуститься в подвал
И не дал выходить из подвала.
Все они в синагоге сгорели живьём,
Никого не осталось живого.
Мы рыдали на кухне с подругой вдвоём,
Силы не было вымолвить слово.
Так, наверно, в аду жарят грешных людей
Беспощадные лютые черти.
Но зажарить кого-то за то, что еврей
Не решаются ангелы смерти.
Я бомбёжки видала, горящий Париж,
И других неприятностей много.
Если, Виктор, палач, ты в аду не сгоришь,
Значит, нет милосердного Бога.
Лайма Виктора знала довольно давно,
Он был старше её чуть не вдвое.
И всегда приглашал на концерт и в кино,
Но не стал романтичным героем.
Не возник в милых карих глазах интерес,
Опасалась его инстинктивно.
А потом у неё появился Эрнест,
Оказавшись гораздо настырней.
А теперь этот Виктор садист и палач.
Ни старух, ни детей не жалея,
Равнодушно он слушал их стоны и плач,
Наслаждаясь страданьем евреев.
5 июля 1941
Я весь день проревела от скорбных вестей.
Целый день размножались поджоги.
Было много зажарено мирных людей,
Уничтожены все синагоги.
Это был настоящий еврейский погром,
Не спасли ни забор, ни ворота.
Мы успели в подвале укрыться втроём,
А вверху бесновалась босота.
Как же падок народ до чужого добра.
Всё, что не было к полу прибито
Выносили ворюги почти до утра.
Что украсть не смогли, то разбито.
Сохранить наши жизни удалось с трудом.
Слава Богу, бандиты не знали,
До последней тарелки, разграбив наш дом,
О двери потаённой в подвале.
Даже страшно представить: найди эту дверь,
Чтобы сделали с нами злодеи.