За ботинки и платья из ситца,
Согласилась продать мне немного харчей
Затрапезного вида девица.
А какой-то совсем незнакомый рыбак,
Взять взамен, ничего не желая,
Всунул свёрток, а в нём оказался судак,
И селёдка довольно большая.
Вдруг в толпе латышей промелькнуло лицо,
Это была Наташка подружка.
Ну конечно она, вон на пальце кольцо,
А на щёчке знакомая мушка.
Только была она непривычно худа,
Я окликнула тихо подружку.
Я не видела даже и тени следа
От красавицы и хохотушки.
В помутневших очах нет былого огня.
Я всем телом прижалась к ограде.
А она, посмотрев, не узнала меня,
И сквозило безумство во взгляде.
В волосах у Наташки была седина,
И от горя она почернела.
Как жестоко рассудка лишает война,
И вершит своё тёмное дело.
Став шагреневой кожей, сужается свет:
В синагоге раввины пропали,
И подруги Наташки фактически нет,
И самой мне не долго осталось.
Нас фашисты хотят раздавить словно вшей,
Знаю я, наша песенка спета.
Педантичные немцы как крыс и мышей
Изведут обитателей гетто.
Не питаю иллюзий насчёт палачей,
Цели их как открытая книга.
Превращается в реку кровавый ручей,
Умирает еврейская Рига.
24 сентября 1941
Не светила Луна, было очень темно,
Я лежала в домашнем халате.
Кто-то тихо в моё постучался окно,
Я в испуге вскочила с кровати.
Подбежала к окну и спросила: - кто там?
А в ответ слышу голос знакомый:
- Это я! За окном находился Абрам
На французском балкончике дома.
Было мне невдомёк, как попал он туда,
Но Абрама не стоит бояться.
Не составило, видно, большого труда
Молодому мужчине взобраться.
Как всегда был отважен мой смелый герой.
Я окно отворила, впуская.
Через пару мгновений стоял предо мной,
И в глаза мне смотрел не мигая.
Было очень темно, от него исходил
Запах резкий, но мне не знакомый.
Наклонившись, на ухо он тихо спросил:
- Кто сегодня находится дома?
Вероятно, его успокоил ответ:
- Никого, только я и Сусанна.
Он хотел убедиться, что шорохов нет.
Я таким не видала Абрама.
Он молчал, и натянутый был как струна.
Я сама напряглась как пружина.
Первый раз ночью в спальне была не одна,
И со мной находился мужчина.
На десницу мою опустилась ладонь,
Сердце билось в груди словно птица.
А в груди у меня разгорался огонь,
И казалось, что что-то случится.
Я как будто стою на крутом берегу,
Как тетива натянуты нервы.
Для кого я невинность свою берегу?
Для нахального Фридриха Штерна?
Мародёра, пришедшего грабить наш дом,
Похотливого наглого вора?
Я от них защититься сумею с трудом,
Мы бессильны пред этою сворой.
А Абрам мой жених, мой надёжный оплот,
Что меня защищал от нахалов.
Тот мужчина, к которому даже влечёт,
Я всецело ему доверяла.
Но Абрам не спешил обнимать, целовать,
И до хруста сжимать моё тело.
Мне хотелось ему напрямую сказать,
Что уже подросла и созрела.
Вместо этого молвил Абраша: - я в путь
Отправляюсь ночною порою.
Очень рад, что удалось к тебе заглянуть,
И хочу попрощаться с тобою.
Ты позволь, я тебя обниму в первый раз,
А, скорее всего и в последний.
У меня покатились слезинки из глаз.
Мы шаги услыхали в передней.
Мой жених моментально метнулся к окну,
И исчез за оконною рамой,
Оставляя меня в этом мире одну.
Дверь открылась, влетела Сусанна.
Замерла. Я стою, продолжая рыдать,
Так уходят любимые люди.
А она подошла и обняла как мать,
Я уткнулась ей в мягкие груди.
Очень долго пекло в животе от огня,
Мы стояли и плакали двое.
Успокоив, спросила Сусанна меня:
- Расскажи, что случилось с тобою?
Я сказала: - явился внезапно Абрам,
Он пришёл, чтоб со мной попрощаться.
Сказка кончилась, дальше лишь мрак и туман.
На часах было ровно двенадцать.
29 сентября 1941
Забежал на часок мой отец, чтобы взять
Документы и ценные вещи.
Говорил: - на работу решились послать
Работящих мужчин, но без женщин.
Я, рыдая, уткнулась в широкую грудь,
Умоляла фашистам не верить.
Говорила, что спрячем его, как ни будь
И закроем секретные двери.
Но отец отказался, ответив мне: - нет,
И ушёл, отказавшись обедать.
А пришёл Фридрих Штерн и открыл мне секрет,
Что они никуда не поедут.
Шеф гестапо под вечер потягивал шнапс,
И поведал друзьям по секрету,
Что пришёл из Берлина недавно приказ:
Ликвидировать полностью гетто.
- Ждёт отца твоего лес и яма в пути,
Пусть не строит иллюзий напрасно.
Если хочешь, могу от расстрела спасти,
Стоит только сказать, что согласна.
Предо мной открывалась кривая стезя,
Перед гадом склоняя колено.
Знала я, что мерзавцу поверить нельзя,
Он обманет меня непременно.
В отношениях наших давно повелось:
Я дразню неприступностью Фрица.
От того у него раздраженье и злость,
Что ему непокорна девица.
Но на карте судьба дорогого отца,
Ради папы на всё я готова.
Разве можно поверить словам подлеца,
Ложью сдобрено каждое слово.
Даже если бы он захотел мне помочь,
От него ведь зависит так мало.
Но мечтая про сладкую томную ночь,
Он готов говорить что попало.
Что угодно готов негодяй обещать:
Лунный кратер и горы Памира,
Заливные луга, океанскую гладь,
Все алмазы и золото мира.
От того он приятный пушистый такой,
Как целебный родник из бювета.
Хоть на рану ложи, и лечи геморрой,
Слаще мёда, вкусней, чем конфета.
В этом молохе страшном он даже не гвоздь,
Волосинка на теле героя.