Ага, то есть она народ расспрашивает. Интересно, упоминает ли она его имя, чтобы втереться в доверие к «людям, принимавшим участие в политической борьбе». Твою мать, ну и херня, думал он, распахивая дверцу машины и роясь между педалями. Был соблазн открутить пробку прямо тут же, но все же у него было чувство собственного достоинства: он ведь не какой-нибудь гиблый алкаш. В кухню Йестин вернулся уже в таком взвинченном состоянии, что, увидев собаку, едва не зашвырнул бутылку в стену.
– СУТАН! – проревел он.
Видимо, она проскользнула в дом, когда он выходил, и теперь стояла на задних лапах, распластавшись передними по столу и окунув морду в его завтрак. Она тут же рванула прочь и оказалась за дверью прежде, чем он успел ей наподдать. Йестин таращился на стол, на жирные остатки почек, на деревянную столешницу, вымазанную масляными бобами и слюнями Сутан, и думал о Клайве. Он думал о том, сколько непростительных поступков совершил.
Стыд. От его запаха никогда не избавиться. Войдя в твою кровь, он остается там, как инфекция. Ужаснее всего были сны. Про
– Мужчины в платьях! – воскликнула она, вытаращив глаза от изумления.
Тогда Йестин не придал этому большого значения, но несколько ночей спустя оно вдруг выбралось откуда-то из подсознания и привиделось ему во сне. Снилось, что он чинит одну из оград у нижнего поля. Во сне был вечер, странное время для работы. Йестин был один, поле и небо над ним казались неестественно бескрайними. В серебристой голубизне пейзажа было что-то, напоминающее ядерную реакцию, что-то противоестественное и порочное. От колючей проволоки исходил металлический гул, деревья стояли неподвижно. По телу пробежал холодок – волосы на руках встали дыбом, и отчего-то он точно понял, что надо бежать, потому что сейчас случится что-то ужасное. В том самом месте, где проходила граница его земли, Йестин разглядел фигуру, которая медленно направлялась в его сторону. Фигура была ненормально высокой и худой, двигалась не спеша и до того ровно и монотонно, что казалось, будто она не идет, а плывет. Она подходила все ближе и ближе, и вот уже стало видно: несмотря на то, что это был явно мужчина, одет он был в платье. В длинное красное платье, клетчатый передник, кружевную шаль и черную шляпу, из-под которой пенилась белая оборка чепца. Это был традиционный костюм, в который наряжались маленькие девочки на День святого Давида, но Йестин уже знал, что жуткое существо, которое к нему приближается, – это Эвион Уин, и Эвион Уин знает, что Йестин сделал.
Он проснулся весь липкий от пота, хватая ртом воздух: казалось, на грудь ему навалилось что-то тяжелое. Сны не всегда были одинаковыми. Иногда снилось что-то смутное и символичное, но часто – вполне буквальное: например, отряд мужиков врывался к нему в дом, и у каждого – женская одежда и вымазанные углем лица. Они вытаскивали его во двор, где толпа горожан с жадностью глазела, дожидаясь сцены запоздалого унижения, которому его наконец подвергнут.
Насколько было известно Йестину, обвинений ни Ангарад, ни Эвиону так и не предъявили, но в итоге дело ведь было не в последствиях его действий. Дело было в нем самом. Он чувствовал это каждый раз, когда был в пабе и люди начинали говорить об англичанах. Он чувствовал это, когда смотрел регби и слышал, как толпа вдруг приходила в движение и запевала «
