Глаза Артура сощурились, но он не улыбнулся, и она почувствовала, что такой ответ его не удовлетворил. Прямо у него за ухом она заметила книгу в твердой обложке, на корешке которой значилось: «КОНЕЦ ИМПЕРИИ: СОПРОТИВЛЕНИЕ», и ее озарила блестящая мысль.
– Вообще-то в данный момент я готовлю проект об Уэльсе, я оттуда родом. Комбинация валлийской фольклорной традиции и антибританского политического сопротивления восьмидесятых годов.
Впервые за очень много лет ей вдруг вспомнилась встреча с пьяным дядей Гетина в пабе. И история про полицию, которую он тогда рассказал.
Лицо Артура просветлело.
– Ого! Как
Олуэн была вдохновлена собственной сообразительностью – и всерьез взбудоражена этой идеей.
– Это действительно интересно, – сказала она. – Люди в Англии практически об этом забыли, но ведь в Уэльсе в восьмидесятые годы было прямо-таки гигантское движение против англичан. Группа политических активистов поджигала дома, которые английские богачи покупали себе в качестве летних вилл, не думая о том, что тем самым подвергают угрозе здешние язык и культуру. Местных жителей буквально выживали с собственной территории. Это была эпоха Тэтчер. Англичане уже и с Ирландией были в ужасных отношениях…
Артур кивал с таким энтузиазмом, что очки стали съезжать вниз по носу. Он вернул их на место, подтолкнув указательным пальцем.
– А фольклорная часть? – спросил он.
Олуэн опять посмотрела на книги у него за спиной.
– Фольклор всегда был средством противостояния власти, – сказала она.
Он протянул ей пластиковый стаканчик вина, и она сделала большой глоток. Бордовая жидкость, вязкая и едкая, обожгла горло. Олуэн улыбнулась.
Первую записку они получили в первый же день, как только заселились, но Олуэн ее не увидела, потому что Джеймс, подобрав бумажку и не разобравшись, что в ней написано, решил, что это мусор, сунул в карман и тут же забыл о ее существовании. В тот день на нем была пара истрепанных джинсов, и, когда он бросил их в стирку, записка перемололась в труху и распространилась по чистому белью подобно крупинкам папье-маше. Бумажка была размером с парковочный талон, и на ней было написано всего два слова на валлийском. Джеймс даже не подумал, что это к ним обращаются. Решил, что записку мог выронить агент по недвижимости.
В тот раз они остались в доме на длинные выходные. Стоял октябрь, в лесу установилась синеватая прохлада. По утрам воздух смягчал перламутровый туман, листья рыжели и падали. Все выходные они играли в домик: обставляли жилище мебелью, которую привезли из Лондона, и получали сообщения от друзей из группового чата, которые писали что-нибудь типа «Очень похоже на дом, который Эрик Ллойд Райт построил для Анаис Нин на Силвер-Лейк». В первый вечер они укутались в свитера и ели на веранде треску с жареной картошкой, которую купили по пути. Сумерки были мягкими, переливчатыми, без напряженной желтизны городских фонарей, к которой они привыкли, – а потом настала ночь, и в небе зажглось непостижимое число ярких звезд, за которыми совсем не видно было черноты.
Олуэн смотрела, как Джеймс слизывает с пальцев дешевый жир, и почувствовала, как к горлу подкатывает нежность. Многие ее друзья осуждали Джеймса и об их отношениях наверняка тоже отпускали циничные замечания. Не требовалось большой проницательности, чтобы угадать, что они говорили, когда он купил Ти Гвидр. Внешне они все вроде бы изменили свое мнение о Джеймсе, потому что у него была собственная точка зрения на философа Адорно, он слушал радио NTS и еще потому что первую половину года он поддерживал кампанию партии «Британии лучше в Европе» и планировал, к веселому умилению своих коллег, вторую половину года заниматься предвыборной агитацией лейбористской партии. Один только Талиесин до сих пор говорил вещи вроде «Ну да, ему нравится искусство. Но все-таки деньги ему нравятся больше». Тал много лет прожил в сквоте в Марселе и теперь преподавал философию в предуниверситетских классах в Брайтоне. Джеймс говорил, что он политически невежествен. И к тому же Тал ошибался: Олуэн знала, что она значит для Джеймса гораздо больше, чем приращивание капитала, хотя он и был чрезвычайно хорош в последнем. И вообще ей не нравилось высокомерие тех, кто хорошо знал их обоих и при этом был не в состоянии понять, что их отношения носят взаимовыгодный характер. Джеймса очень даже устраивало, что он может говорить о своей жене: «Да, та, которая кинорежиссер». Союз давал им обоим возможность – каждому на свой лад – приращивать капитал.
