Несколько раз случалось так, что тонкая пелена, разделявшая две реальности, прорывалась. Олуэн показывала Гету что-то в своем телефоне, и вдруг устройство начинало сотрясаться у нее в ладони, охваченное звонком Джеймса. Она блокировала экран, и Гет говорил (и в голосе появлялось что-то жесткое и чужое): «Если хочешь, можешь ответить. Думаешь, я с замужними никогда не встречался?» Иногда он подолгу молчал, и Олуэн страшно злилась на него за то, что весь груз разговора он вешает на нее. Иногда он вдруг необъяснимо замыкался в себе – и тогда это совсем не было похоже на времена их юности. Олуэн старалась не думать об этом слишком много (она старалась вообще ни о чем не думать слишком много), но молчание с каждым разом становилось все тяжелее. Все продолжительнее. Как-то ясным вечером они гуляли, она рассказывала смешную историю, а Гет никак не реагировал, и поэтому рассказывать было довольно мучительно. Вдруг он остановился перед деревом.
– Этот ясень надо срубить.
Олуэн не то чтобы замечала это дерево раньше, но сейчас ей вдруг стало его жаль.
– Вот этот? Почему? Он такой большой и, наверное, суперстарый?
Гет пожал плечами:
– Ага. Но судя по всему, поражен болезнью, называется суховершинность. Тебе надо от него избавиться, пока болезнь не распространилась.
Олуэн не знала, что такое суховершинность, но звучало неприятно.
– Она может распространиться? И это опасно?
– Не беспокойся, любовь моя, ты ее точно не подхватишь.
– Почему ты так думаешь?
– Ну, начать с того, что ты – существо другого вида.
– Смешно.
Он указал на верхние ветви.
– Вот, посмотри туда. Листьев совсем нет. – Он подтянул к ней одну из нижних веток. – А на эти посмотри. Тут внизу еще много листьев, но они все постепенно коричневеют. Это такая разновидность грибка.
Олуэн поморщилась. В слове «грибок» было что-то физически отталкивающее. У нее возникло ощущение, будто Гет дотрагивается до чего-то заразного. Дерево с его лысеющей кроной и голое белое небо над ним вдруг резко перестали быть чем-то непримечательным и безобидным и обрели зловещую значительность, и Олуэн подумала: интересно, сколько еще деревьев – бархатных синих силуэтов, которые сейчас, после заката, размыты и кажутся нереальными, – заражено, сколько яда успело проникнуть в корневые системы, в почву, в темные подземные ходы, куда она не умела заглянуть?
– Ты можешь это сделать?
– Могу, конечно. Без проблем. Сделаю на выходных.
Морщинки у его глаз стали глубже, и Олуэн поняла, что эта мысль доставляет ему удовольствие.
– Мы тебе, конечно же, заплатим, – сказала она и тут же пожалела о множественной форме.
Гет по-прежнему не сводил глаз с тонкой и податливой юной веточки, которую держал в руке. Он пощупал умирающие листья, потер большим пальцем по гладкой новенькой ветке. Кивнул.
– Хорошо. Спасибо.
Олуэн не умела хранить секреты и примерно через неделю после того, как ей пришлось отказаться от Миранды в роли доверенного лица, она позвонила Тони и провисела на телефоне сорок пять минут, почти проговорившись. Тони был более надежным вариантом. Он не был замужем за лучшим другом Джеймса, с которым они еще в детский сад ходили вместе. Тони вообще не одобрял ни Джеймса, ни тем более моногамию: «
– Это потому, что она ирландка, – говорил он. – Люди думают, что она из рабочего класса, но это не так, просто она
Олуэн представляла себе, как выразит словами то, что с ней происходит. «Я встретила свою первую любовь, и мы опять трахаемся». «Я минимум пять раз в неделю сплю с парнем, в которого была влюблена в юности». «Я начинаю влюбляться в Гетина». Нет, это не влюбленность. Секс и влюбленность – не одно и то же.
– Она училась в частной школе, клянусь.
Тони все говорил, и Олуэн поняла, что не хочет ему ничего рассказывать, не хочет все опошлять, – а еще она поняла, что подобные сомнения вряд ли возникли бы в отношении человека, с которым просто спишь, поэтому она сказала себе, что молчит о происходящем просто из чувства самосохранения. Она сказала себе, сказала себе, сказала себе.
– Снимай платье, – сказал Гет.
Она засмеялась:
– Что-что?
– Снимай платье.
Его голос звучал бесцветно, и сам Гет был не похож на себя. Олуэн почувствовала, как тело отзывается на его слова. Слова были горячей жидкостью, покрывающей ее кожу. Она расстегнула пуговицы, одну за другой, повела плечами, сбрасывая платье.
– Иди к кровати. Опускайся на пол, на колени. Ну, давай. И закрой глаза.
Она услышала, как он подошел сзади. Услышала, как расстегнул молнию на джинсах. Он прижался к ней всем телом и обхватил рукой ее горло.
– Нам не следует этого делать, правда?
Она согласилась – да, не следует.
– Но тебе это нравится, да? Ты этого хочешь?
– А-га.
Он сжал ее горло чуть сильнее.
– Ты что? – проговорила она.
– Я так хочу.
