Стеклянные дома полностью

Они ели на веранде. К тому моменту, как linguine alle cozze[73] были готовы, настал час, который фотографы называют синим: все вокруг переливалось разными цветами. Показались летучие мыши. Они. Они напились. Они дружили. Они здорово умели дружить. Они были из тех друзей, которые нет-нет да и перекинутся случайно сорвавшимся наэлектризованным словом; нет-нет да и уловят в сказанном дополнительный смысл, обменяются долгим неблагоразумным взглядом, и воздух между ними затрещит и сделается сладостно плотен, и она почувствует, как напряглось и насторожилось тело, – пока одному из них не хватит сознательности отвести глаза, – но даже после этого еще секунду-другую сохранится в теле боевая готовность, а в глазах – отпечаток его взгляда, но они – дружили. И после ужина, после того как были отставлены в сторону глубокие тарелки и большая кастрюля Le Creuset (кастрюля еще ее бабушки, сама Олуэн никогда не была достаточно практичной, чтобы купить себе новую) наполнилась пустыми ракушками, липкими от вязких остатков чили, чеснока, петрушки и мутного вина, Гет свернул самокрутку, а она достала блок из двадцати пачек Camel, и они закурили, притихнув и наслаждаясь мягким шипением сигарет и тем, как вспыхивает серебром в лунном свете дым. Вдруг – шорох, и что-то хрустнуло в лесу. Какое-то движение преобразовалось в звук.

– А, – сказал Гет. – Опять Йестин.

Олуэн села выпрямившись.

– Йестин?

Он выдохнул тонкую лиловую струйку и прищурился, как актер из вестерна.

– Ты не помнишь? Йестин? Тогда – на Рождество?

– А, – она выдохнула с облегчением, сообразив, что он шутит. – Ну да. Тогда.

Он затушил окурок о пивную крышечку.

– Когда – тогда?

– Знаешь, я думаю, это та самая лиса. Ты ее когда-нибудь видел?

– Прикольно, что ты говоришь «та самая лиса», как будто она тут только одна. Их тут, может, стая. Целая семейка маленьких пушистых садистов.

– Мне ужасно хочется ее увидеть. Хочу ее снять для фильма. Я даже думала купить себе такую, знаешь, инфракрасную камеру, как в «Сельских делах», но постеснялась. Ну и вообще, в этом есть что-то нездоровое, да? Как будто у меня тут система видеонаблюдения.

– Ну, без этой штуковины тебе ее ни за что не увидеть. Это тебе не Лондон. За городом диких животных теперь не встретишь. Разве что в расплющенном виде на обочине. Хочешь, я ее для тебя собью?

– Гетин!

Он снисходительно улыбнулся:

– Да я шучу, а ты что, поверила, cariad? Считаешь меня окончательным дикарем? Ведь этих ублюдков даже есть нельзя.

Олуэн поморщилась и, переведя дух, сказала:

– Ты всегда произносишь «Лондон» так, как будто это что-то нелепое.

– В смысле?

– Ну, с той же интонацией, с какой в редакции Daily Mail наверняка произносят слово «политкорректный».

Гет пожал плечами.

– А ты считаешь, что я способен для смеха убить животное.

– Нет. Ты это сам придумал.

– Так что ты имела в виду под «тогда»?

– Гет, ты же сам знаешь, что я имела в виду.

Он ничего не ответил и спустя минуту, которая по ощущениям длилась дольше, чем на самом деле, отодвинул стул и начал убирать со стола.

Он вытряхивал ракушки из-под мидий в мусорное ведро на кухне. На контрасте с лунным сиянием на веранде здесь все казалось неестественно ярким и четким. Теплый, желтый свет ламп был почти невыносим.

– Может, я их сразу вынесу? Они же, наверное, протухнут.

– Я сама вынесу. Перестань наводить порядок.

– Нет, я должен помочь. Я вообще ни хрена не сделал. Кстати, паста была просто супер. Спасибо. – Он поставил кастрюлю обратно на одну из конфорок. Повернулся к плите спиной, привалился к ней и убрал волосы со лба тыльной стороной ладони. – Хотел попросить у тебя прощения, знаешь. Ну, по поводу того. Того, как тогда получилось.

– Гет…

– Нет, серьезно. Я повел себя как мудак. Просто… – Он посмотрел мимо нее в открытое окно над мойкой. – Просто не смог, понимаешь?

– Слушай, столько лет прошло. Я уже и забыла, – соврала она.

– А я не забыл.

Пока они были на веранде, музыкальная подборка, всеми забытая, продолжала играть сама по себе. Теперь началась новая песня: печальный синтезатор, стук перекрестной палочки по ободу малого барабана, гитарный рифф, который всегда напоминал ей звук поезда, а точнее товарняка, который мчится вперед по бескрайнему американскому простору, под бескрайним американским небом.

– Знаешь, я всегда слушал эту вещь по дороге из города в деревню. Мне казалось, что она про нас с тобой.

Олуэн улыбнулась.

– А-а-а, какая пошлость!

Она не стала ему говорить, но эта песня, пусть и ужасно избитая, ее тоже всякий раз волновала до глубины души.

– Ну, это сексуальная песня.

– Это очень сексуальная песня, – согласилась она.