Страх принимает всевозможные формы. Он отличный мотиватор. Превосходное средство сдерживания. Если человек испытывает страх продолжительное время, это в итоге сказывается на его мировосприятии.
Дистрофик живет в страхе. Я вижу это, когда оказываюсь у него дома. Он впускает меня в свою квартиру на первом этаже, запирает дверь и проверяет ручку – действительно ли заперто. Он предлагает мне чай и ставит чайник аккуратно в центр конфорки, регулируя его положение на плите миллиметр к миллиметру. Он добавляет ложечку меда в каждую кружку и размешивает ровно по восемь раз. Когда на улице раздается сигнал машины, он вздрагивает.
Музыка – красота, заключенная в жесткой форме. Семь букв фортепианного алфавита. Двенадцать полутонов. Восемьдесят восемь черных и белых клавиш. Неудивительно, что ему нравится это занятие.
Свидетельства его страсти присутствуют в маленькой квартире повсеместно: скульптуры в форме скрипичного ключа, которые служат книгодержателями, нотные листы, аккуратно сложенные на небольшом обеденном столе, плакат с Бетховеном в раме на стене.
Деревянное фортепиано с деревянной же банкеткой занимает бо́льшую часть гостиной. На оставшейся площади стоят кресло для чтения, пуф и небольшой круглый обеденный стол. На кухне имеются микроволновая печь, электроплита, раковина и холодильник, как будто предназначенный для комплектации гостиничного номера.
Я сажусь за стол и замечаю букет в вазе на подоконнике. Цветущие ветки голубой гортензии. Ее очень любила Тина. Личный алтарь или совпадение?
– Чай чудесно пахнет, – говорю я Филипу, когда он подает мне кружку.
Делаю глоток вкусного горячего чая, мед раскрывает нотки корицы и гвоздики. На кружке изображены танцующие музыкальные ноты. Такую кружку вместе с подарочной картой «Старбакса» может преподнести учителю на праздник ученица, например Роуз.
Интересно, что чувствует Филип, когда его длинные костлявые пальцы касаются блестящих клавиш «Стейнвея» в доме Баркли и он осознает, что никогда не сможет позволить себе инструмент такого уровня? Хотелось ли ему заполучить подобную роскошь? А может, он желал и Тину, понимая, что она тоже птица не его полета?
Филип занимает место за столом напротив меня. Как и во время нашей первой встречи, он одет в черные широкие брюки и черную рубашку на пуговицах, и одежда все так же висит на его тощей фигуре. Наверное, таков его неформальный стиль, или это еще одно проявление страха – тот управляет жизнью Филипа, требуя повторения и порядка.
– Как на вкус? – спрашивает он глубоким грудным голосом. – Я сам составляю смеси.
Делаю еще глоток. Восхитительно. Так и говорю ему, и он сразу преображается: загораются глаза, уголки губ раздвигаются в робкой обаятельной улыбке и на щеках появляется подобие ямочек. Я спрашиваю его об ингредиентах, он начинает перечислять десятки специй и чайных листьев, описывает процесс смешивания.
Интересно, часто ли клиенты Филипа проявляют к нему интерес? Такие родители, как Баркли, очевидно, хотят слышать только об успехах и талантах своего ребенка. Для подобных людей, вероятно, и сам Филип своего рода инструмент, призванный делать их детей еще более яркими и совершенными.
– Я пытаюсь помочь Роуз, а для этого мне необходимо понять, какие взаимоотношения у тех, кто живет в особняке Баркли, – начинаю я. – Еще мне хочется больше узнать о Тине. И выяснить, мог ли кто-нибудь желать ей зла.
Филип кивает и слегка подается вперед. У него тонкие и узловатые запястья, выступающий кадык.
– Меня уже опрашивал полицейский детектив. Могу вам рассказать то, что рассказал ей.
Я удивлена тому, как все легко и гладко складывается, но затем до меня доходит: Филип одинок. И подобный контакт – высокая оценка его чая, визит к нему домой, – должно быть, необычен для него. Скорее всего, занятия у Филипа выездные. Сомневаюсь, что в его доме бывает много гостей.
– Я работаю с Роуз почти год, и у меня никогда не было таких талантливых учеников. Никогда. Она незаурядная.
Я киваю и жду, когда он продолжит.
– Иэн и Бет раньше совсем не появлялись на занятиях. Я ни разу не видел, чтобы они общались между собой. Теперь один из родителей обязательно присутствует во время урока, но мы не беседуем ни до, ни после.
– А Тина? – спрашиваю я.
– Она была замечательной, – говорит он, и я слышу боль в его голосе. И эта боль отвечает на вопрос, который я не задавала. – Она была гораздо дружелюбнее Баркли. Предлагала мне воду или чай со льдом, когда я приходил, и обычно оставалась в гостиной, слушая, как играет Роуз. Я однажды сказал Тине, что, если она когда-нибудь захочет научиться играть на фортепиано, я обучу ее бесплатно. Она просто посмеялась и сказала, что у нее на руках не два, а десять больших пальцев. Тина умела потрясающе смеяться. Иногда мне кажется, что я все еще слышу ее смех в стенах того дома.
И хотя Филип не сказал, что слышит ее буквально, внутри у меня все сжалось, когда я вспомнила слова Эшли о том, что Тина иногда слышала голос своего дедушки в ночи.
– Как Роуз относилась к Тине?
Филип делает глоток чая, затем обхватывает кружку ладонями:
