– Наверное, так здорово выращивать свою еду, – вставляю я, когда Гарриет делает паузу, чтобы отдышаться. Не могу потерять эту нить – нужно проследить, куда она ведет.
Гарриет светится. Она оседлала любимого конька. Приписать заслуги Роуз одной себе она не может, хотя гордость за достижения внучки очевидна. Но огород! Он принадлежит только ей.
– Если вы прирожденный садовод и к тому же стремитесь обогатить свой опыт новыми знаниями, то в итоге получите очень богатый урожай. Мы используем свои собственные продукты в приготовлении пищи. У нас с Роуз есть договоренность: всякий раз, когда мы собираем овощи, она выкапывает несколько морковок для Душечки и Табакерки и в первую очередь угощает их.
Тук-тук-тук… Роуз яростно колотит по стулу. Эмоции, осаждающие ее внутри, выплескиваются наружу. Они проявляются в музыке, а сейчас – вот в этом стуке ногой. Но никогда не находят выхода в ее голосе… Эмоции, должно быть, нарастают, словно крещендо. Если бы Роуз могла издать хоть какой-нибудь звук, несомненно, это был бы вопль. Интересно, она поняла ту чудовищную ошибку, которую только что совершила Гарриет?
Я украдкой смотрю на девочку. Лицо непроницаемое, взгляд сфокусирован на тарелке. Получается, Гарриет не находилась все время с Роуз в минуты смерти Тины. Именно это она мне сказала. Значит, у них было заведено так, что Роуз сначала кормила лошадей.
Туманная догадка, не дававшая мне покоя, внезапно обретает ясность. Кто будет стоять над душой спокойной и ответственной девятилетней девочки на заднем дворе в разгар сентябрьского дня, наблюдая за ней каждую секунду?
На все про все ушло бы минут пять-шесть. В это время Гарриет могла срывать засохшие листья с растений или, закрыв глаза, подставлять лицо солнечным лучам, полагая, что внучка понесла морковь лошадям.
Когда Тина выпала из окна, Гарриет потребовалось бы какое-то время, чтобы, прихрамывая, добраться от огорода до террасы. Допустим, она подумала, что отломилась ветка дерева, поэтому не торопилась; кроме того, кусты загораживали ей обзор. Роуз успела бы сбежать вниз по лестнице с третьего этажа и оказаться рядом с бабушкой.
«Гарриет сделает для Роуз что угодно», – сказала миссис Ли. Полагаю, она способна обеспечить и фальшивое алиби.
Вибрации стихают. Роуз больше не стучит ногой. Симфония окончена.
Ужин превращается в тяжкое испытание, но я не поддаюсь порыву сбежать. Зло жадно меня обвивает, словно подыскивает себе новый организм-носитель. Оно сжимает тисками так плотно, что я чувствую себя пригвожденной к стулу. К счастью, никто ничего не замечает. Взрослые слишком сосредоточены на Роуз.
Перестав стучать, она становится похожей на марионетку, выполняющую заданные движения. Она ест аккуратно, откусывая небольшие кусочки и периодически промокая губы льняной салфеткой. Ее локти ни разу не коснулись стола.
Сначала кажется, что родители и Гарриет пытаются оправдать поведение Роуз чрезмерно бодрыми восклицаниями.
Иэн:
– Роуз, ты, наверное, сильно устала!
Бет:
– У тебя выдался такой сложный день, милая!
Гарриет:
– Может, хочешь раньше лечь спать, Роуз?
Однако она не кивает и не поднимает головы, чтобы встретиться с ними взглядом, и тогда они меняют стратегию и стараются компенсировать ее безучастность. Гарриет и Иэн энергично болтают, обсуждая все на свете, от погоды до происхождения новой музыкальной пьесы, которую разучивает Роуз, и декораций на Хеллоуин, которые Гарриет недавно заприметила, когда ездила к врачу. Бет присоединяется к разговору, при этом она вяло ковыряется в своей тарелке и выпивает три бокала вина. С каждым глотком ее враждебность возрастает, фразы становятся отрывистыми, а улыбки – натянутыми.
Когда Иэн упоминает о новой печи для пиццы на заднем дворе, нахваливая вкус пробной «Маргариты», которую он приготовил, на лице Бет вспыхивает откровенная ненависть. Видимо, печь для пиццы служит напоминанием – она появилась только из-за смерти Тины.
Что произойдет сегодня, когда я покину особняк? Я ерзаю на стуле, стараясь найти удобное положение, чтобы легкие дышали свободно. Думаю, у Бет имеются запасы вина в спальне – в коробке, конечно, а не в бутылке. Я могу представить себе эту картину: Бет в комнате одна, ее бледные губы становятся темно-фиолетовыми от каберне, и она погружается в дурманящие объятия алкоголя… Вероятно, ей это нужно, чтобы заглушить мучительные видения сцены предательства, которое произошло этажом выше.
Роуз указывает на пустую тарелку и смотрит на Бет.
– Да, детка, можешь идти. Почему бы тебе не принять сейчас ванну?
Роуз относит свою тарелку на кухню. Я смотрю, как девочка исчезает в коридоре, удаляясь мелким ровным шагом.
Бет предлагает десерт – виноград, инжир, сыр, – но я отказываюсь и едва сдерживаю вздох облегчения, когда Иэн через мгновение поднимается и начинает убирать со стола. Гарриет настаивает на том, чтобы взять мою тарелку, хотя мне неловко смотреть, как она хромает с ней в сторону кухни.
– Мне пора домой, – говорю я. – Уверена, у вас тоже полно дел.
