Бела зачарованно смотрела в видоискатель, и вдруг, словно по волшебству, в кадре появился Арджун. Он выглядывал из вагона, держась за стальной поручень. Заметив их, он выпрыгнул прямо на ходу, и еще толком не затормозивший поезд придал ему ускорения. Арджун выскочил из облака белого дыма, вырывавшегося из паровозной трубы, и кинулся к ним, со смехом уворачиваясь от носильщиков и лоточников. Форменный китель цвета хаки был туго перетянут ремнем на талии, а фуражка лихо сдвинута чуть назад. Раскинув руки, хохоча, он подбежал к ним, подхватил Манджу на руки и закружил, еще и еще.
Бела отступила от камеры, надеясь спрятаться и подождать, пока схлынет первый прилив восторгов Арджуна. Но он уже заметил ее.
– Бела!
Брат подскочил к ней, схватил и подбросил вверх, высоко-высоко, не обращая внимания на ее протестующие крики. Взмыв над вокзальной суматохой, Бела зацепилась взглядом за солдата, который незаметно подошел и остановился чуть в стороне. Моложе Арджуна, щуплый, в руках чемоданы.
– Кто это? – прошептала она, когда брат ее опустил.
Арджун глянул через плечо.
– Кишан Сингх, мой денщик.
Отпустив наконец Белу, Арджун двинулся к выходу вместе с остальными, уже что-то оживленно рассказывая. Бела шла следом, держась рядом с Кишаном Сингхом и украдкой косясь на него; симпатичный, решила она, кожа прямо как темный шелк, а волосы хоть и коротко острижены, видно, какие они тонкие и прямые, ей понравилось, как они чуть топорщатся у него надо лбом. Взгляд устремлен строго вперед, не человек, а ожившая статуя.
И только когда они уже садились в машину, Бела поняла, что парень осознает ее присутствие. Глаза их встретились на мгновение, и на лице его мелькнула мимолетная, едва заметная улыбка. У Белы закружилась голова, она и не представляла, что улыбка может так подействовать – в нее словно вонзилось что-то.
Забираясь в машину, Бела услышала, как Дину говорит Арджуну:
– Ты слышал? Гитлер подписал пакт с Муссолини… будет война.
Но ответ брата она не уловила. Всю обратную дорогу она вообще не слышала ни слова.
Хотя Дину и Арджун были давно знакомы, друзьями они никогда не были. Дину относился к Арджуну как к добродушному и бестолковому домашнему питомцу – вроде большого пса или мула, существо неизменно доброжелательное, но неизлечимо праздное и едва ли способное к связному изложению мыслей. Но Дину был не настолько высокомерен, чтобы не переменить свое мнение. В тот день на вокзале Ховрах, фотографируя бегущего по платформе Арджуна, Дину увидел совсем иного человека, не того мальчишку, которого он знал когда-то. Куда-то подевалась вся дремотность, Арджун больше не коверкал слова и не мямлил невнятно. Это само по себе было интересным парадоксом, поскольку словарный запас Арджуна теперь состоял, похоже, в основном из жаргона, щедро приправленного фрагментами английского и пенджабского сленга – все у него теперь были либо “чап”[109], либо “йаар”[110].
А по пути домой Арджун выдал нечто такое, что потрясло Дину. Вспоминая о тактических учениях, он описывал топографический элемент – холм. Перечислил хребты и обнажения, точный характер растительности и укрытия, который она обеспечивала, указал угол наклона склона и посмеялся над тем, как его приятель Харди ошибся и потому его результаты “не сработали”.
Дину понимал слова и образы и даже метафоры, соединявшие их, – но это был вовсе не тот язык, который он привык ассоциировать с Арджуном. Более того, когда Арджун закончил описывать холм, у Дину было полное ощущение, что он увидел этот холм собственными глазами. Из всех, слушавших рассказ Арджуна, наверное, только он один в полной мере понимал, сколь трудно описать столь простую вещь, как холм, так ярко и выразительно, его поразили и сам рассказ Арджуна, и то, что тот говорил без какого-либо намека на самолюбование.
– Арджун, – сказал Дину, в упор глядя на него, – я поражен… Ты описал этот холм так, словно помнишь каждый из его мельчайших клочков.
– Ну разумеется, – закивал Арджун. – Мой командир говорит, что под огнем придется расплачиваться жизнью за каждую упущенную мелочь.
И это тоже Дину взял на заметку. Он воображал, что прекрасно понимает ценность наблюдательности, но никогда не предполагал, что ценность эта может измеряться в человеческих жизнях. Было что-то унизительное в этой мысли. Он-то считал, что военная подготовка сводится в основном к физическим упражнениям и касается исключительно тела. Но хватило лишь одного рассказа, чтобы продемонстрировать ему, как он заблуждался. Друзьями Дину были в основном писатели и всякие интеллектуалы, в его кругу не было ни одного офицера. И вдруг в Калькутте он неожиданно оказался в окружении вояк. Уже через несколько часов с момента прибытия Арджуна дом заполонили его приятели. Оказалось, он знаком с парой офицеров из форта Уильям[111] в Калькутте. Раз появившись, приятели стали заявляться в любое время дня, на джипах и иногда даже на грузовиках, сообщая о своем прибытии истошным гудением клаксонов и грохотом армейских ботинок.