– Так оно в армии всегда и бывает, йаар, – как бы извиняясь, объяснял один из них. – Где один фоджи, там следом и весь
В прошлом отношение Дину к армии колебалось в диапазоне от откровенной враждебности до насмешливого безразличия. Теперь он ловил себя на том, что скорее озадачен, его все больше интересовали мотивы этих людей. Его поразил коллективный характер их жизни – удовольствие, которое Арджун, например, получал, “возясь” с другими. Это был образ мышления, полностью противоположный всему, что отстаивал Дину и во что верил. Сам он всегда был счастлив лишь наедине с собой. Друзей у него было мало, и даже с лучшими из них всегда оставался осадок смутного раздражения, холодной настороженности. Это была одна из причин, почему он так много удовольствия получал от занятий фотографией. Не было места более уединенного, чем темная комната с ее мутным красноватым светом и пропахшей химикатами теснотой.
А вот Арджун, напротив, находил, казалось, безграничное удовлетворение в работе над деталями планов, продиктованных другими, – необязательно даже людьми, но инструкциями и руководствами. Однажды, рассказывая о том, как его батальон перебирался с одного места расквартирования на другое, он описывал “погрузку и разгрузку” с такой гордостью, словно лично провожал каждого солдата до станции. А в итоге выяснилось, что его роль состояла исключительно в том, чтобы стоять у дверей вагона и сверяться со списком. Дину с удивлением понял, что для Арджуна источником удовлетворения является постепенное решение маленьких задач, составление бесчисленных списков, и все это в результате выливается в движение – сначала взвода, а затем батальона.
Арджун часто принимался объяснять, что в армии “парням” жизненно необходимо идеально понимать друг друга – нужно точно знать, как тот или иной товарищ будет действовать в определенных обстоятельствах. Однако тут существовал парадокс, не ускользнувший от внимания Дину, – когда Арджун с приятелями говорили друг о друге, их оценки бывали столь преувеличены, будто они изобретали версии самих себя с несвойственными им чертами. В фантастическом бестиарии их застольной беседы Харди был законченный чистюля-перфекционист, Арджун – дамский угодник, еще один – истинный сахиб и так далее. Они словно соединяли эти черты в каждом из них, сливаясь таким образом в армейское братство – братство, которым они безмерно гордились, облекая его в метафоры, порой выходившие за рамки простого родства. Обычно они были “братьями”, но случалось, что и “первыми подлинными индийцами”. “Посмотрите на нас, – говаривали они. – Пенджабцы, маратхи, бенгальцы, сикхи, индуисты, мусульмане. Где еще в Индии вы найдете такое сообщество, как наше, – где не имеют значения религия и происхождение, где мы все можем выпивать вместе, есть говядину и свинину и не забивать себе этим голову?”
Каждая трапеза в офицерской столовой, говорил Арджун, это своего рода приключение, торжественное нарушение табу. Они ели пищу, к которой дома даже не прикасались, – бекон, ветчину и сосиски на завтрак, ростбиф и свиные отбивные на обед. Они пили виски, пиво и вино, курили сигары, сигареты и сигариллы. И дело было не просто в удовлетворении голода или иных потребностей, нет, каждый кусок или глоток был наполнен смыслом – это был шажок в направлении нового, универсального индийца. У каждого была припасена история, как его скрутило, когда он впервые попробовал кусочек говядины или свинины, как он мучительно пытался протолкнуть это в себя, преодолевая тошноту. Но они не сдавались, потому что это были маленькие, но важные битвы, и это была проверка не только на мужественность, но и на готовность вступить в касту офицеров. Они должны были доказать и себе, и начальству, что годятся на роль властителей, могут считаться элитой, что их взгляды достаточно широки, чтобы освободиться от уз своей почвы, преодолеть запреты, привитые им воспитанием.
– Только взгляни! – философствовал Арджун после пары стаканов виски. – Мы первые современные индийцы, первые из по-настоящему свободных индийцев. Мы едим что хотим, пьем что пожелаем, мы первые из индийцев, не отягощенных прошлым.
Для Дину эти слова звучали глубоко оскорбительно.
– Не еда и выпивка делают тебя современным, а мировоззрение… – И он принес вырезки из журналов, фотографии Стиглица, Каннингема и Уэстона.
Арджун со смехом отмахнулся:
– Для тебя современный мир – это что-то, о чем ты читаешь. Ты знаешь о нем только из книжек и газет. А мы – те, кто по-настоящему живет по-западному…