До реки их довезли на повозке – Манджу, Долли, Раджкумара и младенца. Вверх по реке они поплыли на лодке, через озеро Мейтхила, мимо Мандалая в крошечный городишко Маулайк на реке Чиндуин. Там они столкнулись с ошеломительной картиной: около тридцати тысяч беженцев сидели вдоль берега реки, дожидаясь, чтобы двинуться дальше, к заросшим густым лесом горным хребтам. Никаких дорог впереди, только тропы и реки грязи, текущие через зеленые тоннели джунглей. С начала индийского исхода по этой территории была проложена сеть эвакуационных маршрутов, “белые” и “черные”, первые были короче и использовались гораздо реже. Несколько сотен тысяч человек уже пробрели пешком через эти дикие места. И каждый день прибывало огромное количество новых беженцев. Японская армия продолжала наступать на юге, и пути назад не было.
Они несли ребенка в шали, повязанной через плечо, как гамак. Каждые несколько сотен ярдов останавливались и менялись, передавая друг другу ценный груз, все трое – Манджу, Долли и Раджкумар. Чередовали ребенка и брезентовые свертки, в которых тащили одежду и вязанку дров.
Долли прихрамывала, тяжело опираясь на палку. На подъеме правой стопы у нее образовалась язва, которая сначала показалась безобидным на вид волдырем. Через три дня волдырь разросся в воспаление, охватившее всю стопу. Из раны сочился дурно пахнущий гной, постепенно разъедая плоть. Однажды им повстречалась медсестра, которая сказала, что это “тропическая язва”, и добавила, мол, Долли повезло, что рана не заражена личинками. Она слышала про мальчика, у которого такая язва образовалась на голове, когда ее обработали керосином, оттуда выползло не меньше трех сотен личинок. Но мальчик все равно выжил.
Несмотря на боль, Долли считала, что ей еще везет. Они встречали людей, чьи ноги почти полностью сгнили, изъеденные воспалением, а ее нога и близко не была в таком состоянии. Манджу смотрела на свекровь с содроганием – не из-за боли, что та терпела, а из-за ее могучей волевой невозмутимости. Они были такими сильными, эти двое, Долли и Раджкумар, такими цепкими, они так крепко держались друг за друга, даже сейчас, несмотря на возраст, вопреки горю. В них было нечто такое, что отталкивало ее, внушало отвращение, и Долли даже больше, чем Раджкумар, с ее сводящей с ума отрешенностью, как будто все происходящее – лишь кошмар чужого воображения.
По временам Манджу замечала жалость в глазах Долли, сочувствие, будто она, Манджу, куда больше достойна этой жалости, чем сама Долли, будто она потеряла контроль над своим разумом. От этого взгляда Манджу моментально вскипала. Ей хотелось ударить Долли, влепить ей пощечину, проорать прямо в лицо: “Это все наяву, это и есть мир, посмотри на него, посмотри на зло, окружающее нас! Притворяясь, будто это иллюзия, не заставишь зло исчезнуть!” Это она в здравом уме, а не они. Что лучше доказывает их безумие, чем отказ признать масштабы своего поражения, свою абсолютную несостоятельность – и как родителей, и как просто людей?
Сухой хворост для растопки был завернут в большие пушистые тиковые листья, чтобы не намок под дождем. Вязанку стягивала веревка, которую Раджкумар сплел из лозы. Иногда веревка растягивалась и ослабевала и какая-нибудь ветка вываливалась наружу. Каждый выпавший прутик мгновенно исчезал – либо подхваченный людьми, бредущими сзади, либо втоптанный в грязь, откуда его не достать.
Грязь была странной консистенции, больше похожа на трясину, чем на глину. Она засасывала – не успеешь оглянуться, а ты уже увяз по самые бедра. Нужно было ждать, пока кто-нибудь не придет на помощь. Хуже всего, когда спотыкаешься и падаешь лицом вниз, тогда грязь вцеплялась в тебя, как голодный зверь, липла к одежде, к телу, к волосам. Она держала так крепко, что невозможно пошевелиться, грязь сковывала твои ноги и руки, присасывала их намертво – так смола удерживает насекомых.
Как-то раз они прошли мимо тела женщины. Судя по одежде, она была из Непала, за спиной у нее лежал ребенок – тоже в перевязи. Она упала вниз лицом и не могла двинуться, ей не повезло, что это произошло на пустынной тропе. Не нашлось никого рядом, чтобы помочь, она так и умерла, накрепко ухваченная грязью, с привязанным к спине ребенком. А ребенок умер от голода.