Раджкумар очень сердился, если они теряли даже малую часть из запаса дров. Это ведь он их собирал. Он внимательно смотрел по сторонам и время от времени непременно замечал ветку или пару прутиков, ускользнувшие от внимания десятков тысяч людей, которые прошли здесь перед ними и превратили влажную землю в реку грязи. По вечерам, когда они останавливались, он уходил в джунгли и возвращался с охапкой хвороста. Большинство беженцев боялись уклоняться в сторону от тропы – ходили упорные слухи о грабителях и дакойтах, которые выслеживают и отстреливают отставших. Раджкумар никого не слушал, родным говорил, что они не могут ему запретить. Дрова были их единственным капиталом. В конце каждого дня Раджкумар выменивал дрова на еду – всегда находились люди, которым нужно топливо, ведь в рисе и дале никакого толку, если нет огня, на котором их можно приготовить. За дрова купить еду было гораздо проще, чем за деньги или иные ценности. Деньги тут вообще ничего не стоили. Были люди – богатые рангунские торговцы, – которые отдавали пригоршни банкнот в обмен на несколько пакетиков медикаментов. А что касается ценностей, то те были просто лишним грузом. По пути там и сям валялись брошенные вещи: радиоприемники, велосипедные рамы, книги, инструменты. Никто не задерживался хотя бы бросить взгляд на это добро.
Однажды они наткнулись на даму в великолепном шелковом сари, павлинье-зеленом
В деревяшках торчали занозы, которые втыкались в кожу, но Манджу предпочитала тащить дрова, а не дочь. Ребенок принимался плакать всякий раз, оказываясь близко к матери. “Она просто проголодалась, – говорила Долли. – Дай ей грудь”. Они останавливались, она садилась прямо под дождем с младенцем на руках. Раджкумар сооружал над ними навес из листьев и веток.
Еще немножко, приговаривали они. Индия уже недалеко. Еще чуть-чуть.
В ее теле уже ничего не осталось, Манджу была абсолютно в этом уверена, но младенец каким-то образом умудрялся выдавить несколько капель из воспаленной, растертой груди. А когда тонкая струйка иссякала, малышка опять начинала плакать – злобно, мстительно, будто больше всего на свете хотела увидеть свою мать мертвой. Иногда Манджу пробовала покормить ребенка другой пищей – разминала в пасту комочек риса и засовывала малышке в уголок рта. Той, казалось, нравился вкус, девочка была жадной до жизни – гораздо больше дитя дедушки с бабушкой, чем ее собственное.
Как-то раз Манджу уснула, сидя с дочерью на руках. Очнувшись, увидела, что Долли стоит над ней, обеспокоенно заглядывая в лицо. Она слышала жужжание насекомых, круживших над ее головой. Это были трупные мухи с блестящими крылышками, которых Раджкумар называл “мухами-стервятниками”, потому что они всегда появлялись возле людей слишком ослабевших, чтобы идти дальше, – или тех, кто умирает.
Манджу слышала, как малышка кричит у нее на руках, но в кои-то веки этот крик ее не раздражал. В теле не ощущалось ничего, кроме спокойного оцепенения, ей больше не хотелось ничего – только сидеть вот так как можно дольше, наслаждаясь отсутствием ощущений. Но ее мучители, как всегда, тут же набросились на нее, Долли сердито кричала:
– Вставай, Манджу, вставай.
– Нет, – взмолилась она. – Пожалуйста, дайте посидеть. Еще немножко.
– Ты сидишь тут со вчерашнего дня, – орала Долли. – Ты должна встать, Манджу, иначе останешься тут навеки. Подумай о ребенке, вставай.
– Ребенку здесь хорошо. Оставьте нас. Завтра мы пойдем дальше. Не сейчас.
Долли не слушала.
– Мы не оставим тебя умирать, Манджу. Ты молодая женщина, у тебя ребенок…
Долли забрала у нее девочку, а Раджкумар рывком поднял Манджу на ноги. Он встряхнул ее с такой силой, что у Манджу зубы лязгнули.
– Ты должна идти, Манджу, нельзя сдаваться.
Она стояла под проливным дождем в своем белом вдовьем сари, с обкромсанными волосами и зло смотрела на него. На Раджкумаре была рваная лоунджи, облепленные грязью шлепанцы. Живот запал, на лице, покрытом рябью белой щетины, пылали налитые кровью глаза.
– Зачем, старик, зачем? – заорала на него Манджу.
Она презрительно назвала его
– Почему я должна куда-то идти? Посмотри на себя, ты никогда не сдавался – и теперь не сдаешься. И что это тебе принесло?