И вдруг, к ее удивлению, на глаза Раджкумара навернулись слезы и потекли по трещинам и морщинам исхудавшего лица. Он напоминал раненого ребенка – беспомощный, неспособный двинуться. На мгновение она подумала, что наконец-то победила, но тут вступила Долли. Она взяла мужа за руку, развернула лицом вперед, к следующей горной гряде. Он стоял с поникшими плечами, словно истина об их положении наконец-то дошла до него. Долли подтолкнула мужа:
– Ты не можешь остановиться сейчас, Раджкумар, – ты должен идти.
При звуке ее голоса в нем словно что-то сдвинулось с места. Раджкумар закинул на плечо вязанку дров и зашагал.
Попадались места, где тропы сливались, образуя бутылочное горлышко. Обычно у берега реки. На каждом таком перекрестье скапливались тысячи и тысячи людей, они сидели, ждали своей очереди, а потом переходили через топкие места крошечными неуверенными шажками.
Однажды они подошли к очень широкой и стремительной реке, и вода ее была холодна как лед.
На клочке песчаного берега, окруженном густыми джунглями, они увидели такое скопление людей, какого не встречали прежде, десятки тысяч – море голов и лиц.
Они присоединились к этой массе народа, кое-как устроились на песчаном берегу. Подождали, и вскоре подошел паром, неуклюжий с виду и не слишком большой. Манджу смотрела, как он покачивается на вздувшейся реке, это было самое красивое судно из всех, что она видела, и она знала, что это ее спаситель. Паром заполнился в считаные минуты и ушел вверх по течению, с пыхтением медленно скрылся за поворотом. Манджу не теряла надежды, она была уверена, что паром вернется. И точно, так и случилось. Паром появился опять. А потом еще раз, и еще, всякий раз почти мгновенно заполняясь.
Наконец подошла их очередь. Манджу передала ребенка Долли, а сама нашла на палубе место с краю, где можно было сесть у самой воды. Паром отплыл, она смотрела, как вода несется мимо; она видела водовороты и завихрения течения – каждое движение струи было словно выгравировано на поверхности. Манджу потрогала воду – та была очень холодная.
Где-то вдалеке слышался плач ребенка. Неважно, насколько шумно было вокруг, неважно, сколько вокруг народу, она всегда различала голос своей дочери. Она знала, что Долли скоро найдет ее и принесет ребенка, будет стоять над душой и следить, чтобы дитя было накормлено. Манджу расслабленно уронила руку с края палубы и затрепетала от прикосновения воды. Река, казалось, влекла ее к себе, манила. Она позволила руке понежиться в потоке, а потом опустила в воду и ногу. Почувствовала, как сари отяжелело, разворачиваясь в воде, как оно рвется на свободу, тянет ее, призывая следовать за собой. Она услышала плач и порадовалась, что дочь у Долли. С Долли и Раджкумаром девочка будет в безопасности, они доставят ее домой. Так будет лучше, пусть они – люди, которые знают, ради чего живут, – позаботятся о малышке. Она услышала голос Долли, зовущий ее: “Манджу, Манджу, осторожно…” – и поняла, что время настало. Так легко соскользнуть в реку. Вода была быстрой, темной и успокаивающе ледяной.
Беле исполнилось восемнадцать, когда Долли и Раджкумар прошли через горы. День, когда они добрались до “Ланкасуки”, останется в ее памяти навсегда.
Шел 1942-й, самый страшный год, что переживала Бенгалия. В то время в Индии мало что знали о происходящем в Бирме и Малайе. Из-за военного времени и цензуры новости доходили отрывочные, а прежние каналы связи были нарушены. Годом раньше, когда первое эвакуационное судно из Рангуна прибыло в Калькутту, Бела с родителями отправились встречать его в порт. Среди пассажиров они надеялись увидеть Манджу. А вместо этого узнали, что Раджкумар и его семья решили остаться в Бирме.
А потом случились бомбардировка Рангуна и великий исход индийского населения на север. С прибытием в Калькутту первых беженцев Бела кинулась разыскивать, расспрашивать их, называла имена, адреса. Но так ничего и не узнала.
В том же 1942-м Махатма Ганди запустил движение “Вон из Индии!”[156]. Ума оказалась среди многих тысяч активистов Конгресса, попавших в тюрьму. Некоторые просидели в застенках до конца войны. Ума оставалась в заключении сравнительно недолго – она заболела тифом, и ее выпустили.
Ума находилась дома примерно два месяца, когда однажды днем старый сторож прибежал к ней с известием, что у ворот ее спрашивают какие-то нищие. В то время это было обычным делом. Бенгалия страдала от голода, одного из самых страшных в истории, город был переполнен голодающими беженцами со всей страны, люди ободрали всю траву и листву в парках, рылись в сточных канавах в поисках хоть зернышка риса.
В “Ланкасуке” раз в день раздавали беднякам всю оставшуюся накануне еду. В тот день утренняя раздача давно закончилась. Ума работала за письменным столом, когда явился чокидар с рассказом про назойливых побирушек.
– Скажи им, пускай приходят завтра, в нужное время, – распорядилась она.
Чокидар ушел, но через минуту вернулся:
– Они не уходят.
Бела случайно оказалась рядом, и Ума попросила: