Прошло время, прежде чем семья вновь увидела Уму. В последующие месяцы она все силы посвящала тому, чтобы донести до индийской общественности информацию о бирманском восстании. Она посылала статьи в калькуттский “Модерн Ревью”, писала письма в крупные газеты, приложила огромные усилия, чтобы обратить внимание соотечественников на ту роль, которую индийские солдаты играют в подавлении восстания. Но сочинения ее не возымели ощутимого эффекта. Индийцы интересовались лишь местной политикой, до Бирмы им не было дела.
Однажды, раскрыв бенгальскую газету, Ума увидела чудовищную иллюстрацию – шестнадцать отрубленных голов, в ряд выложенных на столе. В сопровождающей фото статье писали:
Ума трясущимися руками вырезала статью. Она сунула ее в ящик стола, собираясь позже положить в папку, где хранила все вырезки. Взгляд ее упал на буклетик с использованным билетом на KLM, лежавший на краю стола с самого ее приезда.
Глядя на билет, Ума вспоминала город, из которого улетела на серебристом “фоккере”, вспоминала коммерсантов – торговцев тиком и нефтью, – которые летели с ней, как все они ликовали, что присутствуют на заре новой эры, эпохи, когда благодаря авиации мир станет таким маленьким, что барьеры прошлого скоро совсем исчезнут. И она тоже так думала. Глядя сверху на пенистые волны Бенгальского залива, невозможно было не верить, что уменьшившийся в размерах мир, в котором создают такие самолеты, должен быть лучше прежнего мира.
И вот, всего несколько месяцев спустя, это фото: шестнадцать отрубленных голов, выставленных властями на обозрение, – образ настолько средневековый, насколько это вообще возможно. Ума вспомнила, что Пром – это там, где расположена пагода Швесандо, почти равная по степени почитания рангунской Шведагон, и в памяти всплыла история, что рассказал ей один из попутчиков, крупный смуглый нефтепромышленник. В день землетрясения он сидел в Английском клубе в Проме, прямо под пагодой Швесандо. Пагода рухнула прямо у него на глазах, обломки ее упали на территорию клуба.
Перед глазами Умы один за другим вставали образы: жуткое зрелище за стеклом “паккарда” Долли; Раджкумар с его чередой злодейств; скандал в машине по пути в аэропорт. И вот сейчас – изуверское обезглавливание.
Этот день стал днем начала перемен для Умы, и перемены эти были не менее глубоки, чем те, что последовали за смертью мужа. После подавления восстания Сая Сана ее политические взгляды начали претерпевать трансформацию. Именно на такого рода восстание она и ее политические союзники по “Партии Гхадар” когда-то возлагали надежды. Но теперь Ума понимала, что бунт, в основе которого лежат мифы, не имеет никаких шансов в противостоянии с такой силой, как Империя, – безжалостной машиной подавления, изощренно манипулирующей общественным мнением. Оглядываясь назад, Ума сейчас ясно видела, что безоружное, технологически отсталое население – такое, как народ Индии и Бирмы, – не может даже надеяться победить хорошо организованную и оснащенную военную власть, а если даже попытка восстания увенчается успехом, то лишь ценой невообразимого кровопролития, многократно превосходящего по числу жертв восстание Сая Сана, и в результате индийцы пойдут друг против друга, так что победа окажется неотличимой от поражения.
В прошлом Ума пренебрежительно относилась к политической деятельности Махатмы Ганди, ненасилие она считала наивной философией. Теперь же она осознала, что Махатма со своим мировоззрением опережал ее на десятилетия. Наивной была, скорее, романтика бунта, которую она лелеяла в Нью-Йорке. Ума вспомнила слова Махатмы, с которыми всегда не соглашалась, что движение против колониализма – это восстание безоружных индийцев против тех, кто носит оружие – как индийцев, так и британцев, и он выбирает оружие безоружных, а слабость – источник силы.
Приняв решение, Ума обычно тут же начинала действовать. Она без промедления написала Махатме, предлагая свои услуги, и он в ответном письме пригласил ее в свой ашрам в Вардхе.
Даже в детстве близнецы, племянники Умы, славились своей привлекательностью. Общие черты Манджу и Арджуна и в самом деле очаровывали – ямочка, появлявшаяся, когда они улыбались, но только на одной щеке, на левой у Манджу и на правой у Арджуна. Когда брат с сестрой стояли рядом, казалось, что круг замкнулся, симметрия восстановлена.