– Это еще не конец, я чувствую – что-то витает в воздухе.
Недели шли, а тревога, охватившая город, росла. Происходили все более странные события. Бродили слухи о волнениях в рангунском приюте для умалишенных, где после бунта нашли прибежище несколько тысяч оставшихся без дома индийцев. В городской тюрьме вспыхнул мятеж среди заключенных, который был подавлен ценой многих жизней. Поговаривали, что в будущем страну ожидают еще большие потрясения.
Как-то раз Долли на улице остановил какой-то человек:
– Это правда, что вы служили во дворце в Мандалае во времена короля Тибо?
Когда Долли ответила утвердительно, незнакомец улыбнулся:
– Тогда готовьтесь, скоро будет новая коронация. Нашелся принц, который освободит Бирму…
Через несколько дней они узнали, что некая коронация и в самом деле состоялась: недалеко от Рангуна целитель по имени Сая Сан провозгласил себя королем Бирмы, со всеми традиционными обрядами. Он собрал разношерстную банду вояк и приказал им отомстить за пленение короля Тибо.
Эти слухи напомнили Уме о событиях, предшествовавших началу индийского восстания 1857 года. Тогда тоже задолго до первых выстрелов на равнинах Северной Индии появились знаки грядущей смуты. Чапати – самое неприметное из повседневной еды – начали передавать из деревни в деревню, как предупреждение. Никто не знал, откуда они взялись и кто запустил эту странную эстафету, но каким-то образом люди догадались, что грядут великие потрясения.
Дурные предчувствия Умы подтвердились. Восстание началось в округе Тхаравади, где убили лесного комиссара и двух деревенских старост, на следующий день повстанцы штурмовали железнодорожную станцию. На поиски преступников и подавление мятежа отправили индийские войска. Но внезапно оказалось, что бунтовщики повсюду: в Инсейне, Яметине и Пхьяпоуне. Как тени, появлялись они из леса, с магическими знаками, нанесенными на тело. Они сражались как одержимые, бросаясь с обнаженной грудью под выстрелы, атакуя самолеты катапультами и копьями. Тысячи деревенских жителей заявили о своей верности будущему королю. Колониальные власти ответили отправкой дополнительных индийских подразделений, дабы вырвать с корнем ростки мятежа. Деревни были заняты военными, сотни бирманцев убиты и тысячи ранены.
Восстание и способ его подавления стали для Умы кульминацией многомесячного ночного кошмара – как будто сбылись худшие ее страхи: индийских солдат вновь использовали для укрепления Империи. В Индии никто словно и не подозревал о событиях в Бирме, никому и дела не было до них. Было очевидно, что кто-то должен взять на себя миссию рассказать жителям ее страны о происходящем по соседству.
Голландская авиакомпания KLM как раз недавно запустила авиамаршрут, соединяющий крупные города между Батавией[93] и Амстердамом. Отныне появились регулярные рейсы между рангунским аэродромом Мингаладон и калькуттским Дум-Дум. Полет от Рангуна до Калькутты занимал шесть часов – пустяки по сравнению с путешествием на пароходе. Ума, сама не своя от горя и печали, и подумать не могла о четырехдневном плавании, и Раджкумар купил ей билет на самолет.
В “паккарде” уже на пути к аэродрому Ума разрыдалась.
– Поверить не могу в то, что я увидела своими глазами, – все та же старая история, индийцев заставляют убивать во имя Империи, воевать с людьми, которые должны быть их союзниками…
Раджкумар перебил ее:
– Ума, ты несешь чушь.
– В каком смысле?
– Ума, хотя бы на миг остановись и задай себе вопрос: что было бы, не появись здесь солдаты? Ты же видела начало бунта, видела, что происходило. Что, по-твоему, эти мятежники сделали бы с нами – со мной, с Долли, с мальчиками? Ты что, не понимаешь, что эти солдаты защищают не только Империю, но и Долли, и меня?
И тут гнев, который Ума сдерживала еще с Морнингсайда, вскипел и хлынул наружу:
– Раджкумар, уж тебе-то точно лучше помолчать. Это такие, как ты, несут ответственность за трагедию. Ты когда-нибудь задумывался о последствиях, привозя сюда людей? То, что натворили ты и подобные тебе, много хуже, чем самые гнусные деяния европейцев.
Раджкумар, как правило, не вступал с Умой в политические дебаты. Но сейчас и он был на грани, и что-то в нем надломилось.
– Ты, Ума, имеешь собственное мнение обо всем – даже о вещах, в которых совершенно не разбираешься. Я неделями слушал, как ты критикуешь все подряд: государственное устройство Бирмы, положение женщин, ситуацию в Индии, жестокость Империи. Но что лично ты сделала такого, что дает тебе право судить? Ты что, построила что-нибудь? Дала работу хоть одному человеку? Хоть чем-то улучшила чью-либо жизнь? Нет. Все, что ты делаешь, – это встаешь в позу, как будто ты выше всех нас, и только критикуешь и критикуешь. Твой муж был самым прекрасным человеком из всех, кого я когда-либо встречал, а ты довела его до смерти своим самодовольством…