— Полчаса на подготовку и выдвигаемся! — продолжил Кривой Руг. — Старая Гавань станет нашей!
Люди Одноглазого и наемники принялись облачаться в доспехи и вооружаться, а мальчишки–дромы встали из–за стола и отправились куда–то наверх. На прощание Пламен повернулся к Штенгелю и, серьезным, совсем недетским тоном, явно, вкладывая в свои слова какой–то непонятный смысл, сказал:
— Мы еще продолжим наш разговор, Лысый.
На что капитану Штенгелю оставалось только согласно кивнуть в ответ.
— Дети! — голос нового учителя, звучал звонко и разносился по учебному классу. — Внимание! Повторяем за мной алфавит!
Он сделал паузу и продолжил:
— Альфа!
Все сто двадцать воспитанников приюта, которые находились в учебном бараке, эхом повторили за ним:
— Альфа!
— Что есть буква — альфа, дети? Это начало всей азбуки и сказано было богом Белгором — я есть альфа и омега всего сущего. Внимайте этому, дети, ибо невозможно постичь что–то, не зная изначальных истоков. Еще раз!
— Альфа! — выдохнули мальчишки и девчонки.
— Хорошо, — одобрил учитель, — Продолжаем.
Перемены в приюте произошли через три дня после нашего набега на притон извращенцев. Резко и быстро.
Подъем никто не объявлял, но по укоренившейся за десять лет привычке мы проснулись как обычно. И когда вышли на построение, то обнаружили, что власть в приюте поменялась. Ни одного прежнего воспитателя и даже самой мадам Эры, на территории не было. Они испарились вместе с вещами, словно и не было их здесь никогда. А новые воспитатели, все как на подбор, подтянутые крепкие мужчины лет под сорок и три женщины, мало чем отличающиеся от них. Словно солдаты, они выстроились перед крыльцом, и вскоре появилась наша новая хозяйка.
Надо отметить, что впечатление она произвела странное. По крайней мере, на нашу тройку. С виду, обычная добрая тетка, но если присмотреться становилось немного жутковато. Такое ощущение, что ей настолько на все плевать, что без разницы, улыбаться или убивать. Звенислав тогда так и сказал: — «Думаю, что даже мадам Эра, по сравнению с этим чудовищем, невинный агнец». Мы с Курбатом были с ним полностью согласны и готовились к любому развитию событий.
Осторожность и внимательность — жизнь приучила нас к этому крепко, и мы все время были настороже. Наше чувство самосохранения просто кричало о том, что беда ходит рядом, что не бывает так, все плохо, а тут вдруг — раз, и все наладилось. Это может произойти с простыми людьми, но не с нами, не с приютскими детьми, выживавшими десять лет кряду в самых нечеловеческих условиях. И чем больше мы присматривались к нашим новым наставникам, тем больше находили в них странностей, а рукам хотелось зажать что–то увесистое и ударное, на всякий тревожный случай.
Остальные наши приютские уже на второй день восприняли все перемены как должное и были счастливы. Про воспитателей молчу, воспитанники в них души не чаяли. Тем более новая мадам в первые же минуты знакомства объяснила, что герцог Конрад Четвертый и верховный жрец Хайнтли Дортрас разобрались в том, что происходит в приюте. Поэтому на замену старому персоналу, ворам и негодяям, прибыли они, лучшие воспитатели детей в герцогстве. Оно–то, конечно, понятно, что разобрались. Вот только с детьми эти люди, если имели раньше дело, то со своими. Да и то, вряд ли. Видели мы сержантов Городской стражи, каждый год гоняющих своих новобранцев. Так нашим новым воспитателям, эти ветераны и в подметки не годились. Слабаки они, по сравнению с нашими попечителями и учителями. И это не домыслы, а факты.
Мы ждали–ждали, но неприятностей все не было, а наоборот наступили очень даже хорошие перемены. Кормить стали отменно, при мадам Эре так несколько раз за все годы на столы накрывали, исключительно по большому поводу или к празднику. Возобновилась учеба, каждый день мы шли в класс и занимались арифметикой, азбукой и даже рисованием. На работы в город нас уже не отправляли, а во дворе была построена настоящая игровая площадка. Все как положено: качели, карусели и песочница для малышей. Благодать и рай на земле.
Два дня мы не выходили ночью в город, воспитатели не спали и кто–то из них всегда находился во дворе. Однако на третью ночь решили рискнуть и посмотреть, что будет и как они на это отреагируют. И их реакция нас, мягко говоря, удивила. Когда мы, никого не стесняясь, отгибали доску забора, и выбирались на улицу, здоровяк Ганс, дежуривший в эту ночь, просто отвернулся и сделал вид, будто в упор нас не замечает. Ладно, это можно списать на какую–то доброту отдельно взятого человека. Однако когда ситуация, с точностью до мелочей, повторилась на следующую ночь, в которую дежурил воспитатель Лука, мы растерялись. Как такое возможно? Снова мы не понимали, что происходит, и это заставляло нас нервничать еще больше.
