И гонит, гонит зимний вечерГул тостов в сторону тюрьмы,А сазандари рвет и мечетВо славу пьяной кутерьмы.Я снегопадом забинтован,Кружусь — и кругом голова.О, лишь бы длились Саят-НовыТугие, ржавые слова!Душа куражится и плачет,И в ожидании весныУдачу клонит к неудачеСквозь пиросмановские сны.О, лишь бы зиму восвояси —К Метехи, к дьяволу, к тюрьме,Чтоб сазандари, горд и ясен,Слагал осанну кутерьме.Мы, полуночники, не вправеСвой жар до времени гасить.О, сколько еще вольных здравицОсталось нам провозгласить!1919<p>164. «Вино туманно-голубое…» <emphasis>Перевод В. Леоновича</emphasis></p>Вино туманно-голубое,Шопена гордая молитва,Колеблемая над резьбоюЧернофигурного пюпитра.Пока мятутсяПаганиниНеистовые заклинанья,Стоят — листа не проронили —Осинники над Алазанью.Порыв мятежный и высокийРавнине той себя вверяет,И шелестение осокиВсе страсти умиротворяет.Отчизна песни не отвергнет,А слезы непроизносимы.Как пламя, вспыхивая, меркнетВ ресницах Алазани синей!1919<p>165. Вот и смеркается. <emphasis>Перевод Г. Маргвелашвили</emphasis></p>Смеркается. И снова на меняНахлынуло былое наважденье.Губительнее яда и огняЛобзанья мглы, теней прикосновенье,Рука к руке боготворимой льнет,Гардины не надышатся дурманом,И в каждом доме — ночи напролет —Влюбленные бренчат на фортепьяно.А сколько женщин в смутном далекеУкутается в сумерки, как в шали!Тень промелькнет за ними налегкеИ к небу беспечальному отчалит.Средь суеты и будничных невзгодЯ так мечтал перенестись в Равенну!Но музыка лишь в ночь под Новый годРешается вполне на откровенность.Сплетутся руки на экране стен,Затмит окно внезапность поцелуя.Так в «Лоэнгрине» вопрошает теньДругую тень. Так тишины прошу я.1919<p>166. Девятьсот восемнадцатый. <emphasis>Перевод В. Леоновича</emphasis></p>
