Стой, выслушай меня! Я жил в двадцатом векеИ услыхал в себе, в ничтожном человеке,В те годы голода — рев низколобых ордИ страшный ритм машин. И был я этим горд.Я мог бы умереть. Но выслушай, царица, —Я мог совсем не быть, но мог учетвериться!Вдыхал я Дантов ад и сладкий дым сигар,Едва заметный шплинт вращенья, кочегарУ топки городской, я продал ювелирнымВитринам все глаза, которые любил.Я истребил мечты, что выгибались лирнымЛюбовным голодом, и женщин оскорбил.И помнится мне цирк, и в музыке и в гике —Взгляд бедной девочки, наездницы-бельгийки,И вихрь трехцветных лент, и бешеный оскалНакрашенного рта… И та же тьма зеркалВитринных выпила мой первый день творенья,А кукла понеслась слепая по арене!Она еще летит. И музыка с бичомЗа нею гонится. И больше ни о чемНе вспомню я в стихах, беспомощно подробных.Войду я эльфом в сон и Шерлок Холмсом в сыск.Праправнук обезьян и внук себе подобных,Останусь призраком на свой же страх и риск.Когда же рухнет мир в моих лесах рабочих,Я буду, может быть, счастливее всех прочихИ получу взамен возможность быть везде —В любом мошеннике и на любой звезде,Как белка в колесе замучен и заверчен,—Пунктиром в памяти читателей прочерчен.1920 (?)<p>57. ИСТОРИЯ</p>История гибла и пелаИ шла то вперед, то вразброд.Лохматилась грязная пенаЕе вымиравших пород.То были цари и циркачки,Философы и скрипачи —В тяжелой и жуткой раскачкеУже неживые почти.Но я относился с доверьемК истории, вьюгам, кострам.Я жил геральдическим зверемВ развалинах сказочных стран.Мне каркала злая воронаИз мрака монархии той,Где всё от острога до трона,Казалось, свинцом залито.Где фурии факельным хоромРыдали с архивных страниц,Искали горячего корма,А век отвечал: «Отстранись!»Но, весело, честно и строгоСпрягая свой черный глагол,Я был как большая дорогаИ просто был молод и гол.Между 1922 и 1924<p>ТРИДЦАТЫЕ ГОДЫ</p>В повозке так-то по путиНеобозримою равниной, сидя праздно,Всё что-то видно впередиСветло, синё, разнообразно…Грибоедов<p>58. МОЙ СЫН</p>
