Сто тайных чувств полностью

Тайпины. «Тай» означает «великий», «пин» – «мир». Великий мир. Когда было восстание тайпинов? Где-то в середине девятнадцатого…

Мой разум разрывается на части, я сопротивляюсь, но едва держусь. Раньше я относилась к историям Гуань с изрядной долей скептицизма. Но теперь я смотрю на пожелтевшую бумагу с выцветшими чернилами, потускневший медальон, смятую перчатку, надпись «ПИЩА НАША» и слушаю старомодную мелодию.

Я осматриваю шкатулку, нет ли каких-то еще указаний на дату. И тут вспоминаю про дневник. На обороте титульного листа написано: «Глад Тайдингз Паблишерс, MDCCCLIX». Римские цифры, черт побери! Я перевожу их в привычный вид: 1859. Открываю книгу Байарда Тейлора, там тоже есть выходные данные: «Дж. П. Путнэм, 1855». Ну и что это доказывает? Это вовсе не значит, что Гуань в прошлой жизни, во времена восстания тайпинов, знала некую мисс Баннер. Это просто совпадение – рассказ о мисс Баннер, шкатулка, дата в дневнике…

Но, несмотря на всю мою логику и сомнения, я не могу отбросить нечто большее, что я знаю о Гуань: не в ее природе лгать. Она считает правдой все, что говорит. Раз она не видела Саймона призраком, значит он жив. Я верю ей. Я должна. Опять же, если я верю тому, что она говорит, значит ли это, что теперь я верю, что она видит призраков? Верю ли я, что она разговаривает с Большой Ма и где-то есть пещера с поселением времен каменного века? Что мисс Баннер, генерал Капюшон и Ибань Джонсон были реальными людьми? Что сама Гуань была Нунуму? Если это всё правда, те истории, которые она рассказывала мне эти годы… то это происходило по определенной причине. И я знаю эту причину. С самого детства. Давным-давно я скрыла эту причину в надежном месте, спрятала, как Гуань поступила с музыкальной шкатулкой. Из чувства вины я слушала ее рассказы, не отпуская свои сомнения, держась за свой рассудок.

Раз за разом я отказывалась дать Гуань то, что ей хотелось услышать больше всего. Она постоянно спрашивала: «Либби-а, ты помнишь?» А я всегда качала головой, зная, что она надеется, что я скажу: «Да, Гуань, конечно, помню. Я была мисс Баннер…»

– Либби-а, – слышится голос Гуань, – о чем ты думаешь?

Мои губы онемели.

– О Саймоне. Не могу выкинуть его из головы, а мысли одна другой хуже.

Она подсаживается ко мне и массирует мои холодные пальцы, приятное тепло мгновенно растекается по сосудам.

– Давай поговорим? О какой-нибудь ерунде. Хорошо? Поговорим о кино, которое видели, о книге или о погоде. Ой, нет, если говорить о погоде, ты опять заволнуешься. Давай о политике. Как ты голосуешь, как я голосую, может поспорим. Тогда ты не будешь думать слишком много. – Я отвечаю полуулыбкой. – Ладно! Ты больше молчи, я буду говорить. О чем же рассказать… Ах! Я знаю. Я расскажу историю мисс Баннер, как она решила подарить мне музыкальную шкатулку.

У меня перехватывает дыхание.

– Конечно.

Гуань переходит на китайский.

– Мне нужно рассказывать эту историю на китайском. Так легче вспомнить. Потому что, когда это случилось, я не умела говорить по-английски. Конечно, тогда я не говорила на мандаринском, только на хакка и немного на кантонском. Но на мандаринском я хоть думаю как китаянка. Конечно, если ты вдруг не поймешь какое-то слово, спроси, я попытаюсь придумать английское. С чего начать… Ну, ты уже знаешь про мисс Баннер, про то, что она была не похожа на других моих знакомых иностранцев. Она могла открывать свой разум чужим мнениям. Но порой из-за этого путалась. Может, ты понимаешь, отчего так. Ты веришь в одно, а на следующий день веришь в противоположное. Ты споришь с другими, а потом споришь с собой. Либби-а, ты когда-нибудь так себя чувствовала?

Гуань замолкает и заглядывает в мои глаза в поисках ответа. Я пожимаю плечами, и эта реакция ее устраивает.

– Может, слишком много мнений – это американская традиция. Мне кажется, китайцам не нравится, когда у них одновременно много мнений. Мы верим во что-то одно на протяжении ста лет, а потом и пятисот. Так меньше путаницы. Я не утверждаю, что китайцы никогда не меняют своих мнений. Мы можем передумать, если на то есть веская причина, просто не мечемся туда-сюда, лишь бы показаться интересными. На самом деле сейчас, вероятно, китайцы очень изменились. Они развернулись в ту сторону, где пахнет деньгами, деньги определяют их мнение. – Она толкает меня в бок: – Либби-а, ты ведь тоже так думаешь? В Китае сейчас разводят больше капиталистических идей, чем поросят. Все позабыли о той эпохе, когда капитализм считался врагом номер один. Короткая память – большая выгода.

Я из вежливости посмеиваюсь.

– У американцев тоже короткая память, как мне кажется. Никакого уважения к истории. Их интересуют только популярные вещи. Но у мисс Баннер была хорошая память. Уникальная! Вот почему она так быстро выучила наш язык. Она могла услышать один раз какую-то фразу, а на следующий день повторить ее же дословно. Либби-а, у тебя тоже такая память, только ты запоминаешь глазами, а не ушами. Как это сказать по-английски? Либби-а, ты спишь? Слышала, что я спросила?

– Фотографическая память, – отвечаю я.