Сто тайных чувств полностью

Мы посмотрели ему в лицо. За всю свою жизнь я никогда не видела столь умного человека, который так сильно заслуживал бы найти свое место в этом мире. У нас не было для него ответов. А какая моя страна? А народ? А семья? На первые два вопроса я сразу знала ответы. Моя страна – Китай, и ей я принадлежала. Я принадлежала к хакка. Но что касалось последнего вопроса, то тут мы с Ибанем были похожи: я не принадлежала никому, только самой себе. Посмотри на меня, Либби-а. Теперь я принадлежу множеству людей. У меня есть семья, у меня есть ты… Лао Лу говорит: хватит уже болтать! Кушай, кушай, а то остынет…

Как выяснилось, Гуань была права насчет звуков в доме. Причиной был «кто-то» в стенах и под полом, полный гнева и энергии.

Оказалось, что нашего соседа снизу, Пола Доусона, арестовали за хулиганские телефонные звонки тысячам женщин в Области залива. Сначала я посочувствовала: бедняга слеп, ему одиноко и не хватает общения. Но затем я узнала, что́ он нес по телефону. Типа он член секты, которая похищает «достойных осуждения» женщин и превращает их в «жертвенных деревенских кукол», в которые члены культа входят во время обряда связывания, а затем их заживо сожрут изнутри пчелы. Тем, кто смеялся над телефонными угрозами, Пол предлагал: «Хочешь послушать голос женщины, которая тоже думала, что это шутка?»

Он включал запись истошного женского крика. Когда полиция обыскала квартиру Доусона, то обнаружила странный набор оборудования: магнитофоны, подключенные к его телефону; программы повторного набора номера; преобразователи голоса; кассеты со звуковыми эффектами и многое другое. Телефонными звонками Доусон не ограничился. Видимо, он решил, что прежние хозяева нашей квартиры тоже были слишком шумными и без должного пиетета относились к его утренним медитациям дзен. Когда они временно съехали во время ремонта, он проделал дыры в потолке и установил динамики и подслушивающие устройства под полом, что позволило следить за действиями соседей на третьем этаже и пугать их всякими страшными звуками.

Мое сочувствие тут же превратилось в гнев. Я надеялась, что Доусон заживо сгниет в тюрьме. Я чуть было не рехнулась из-за мыслей про призраков, особенно об одном конкретном призраке, хотя признала бы это в последнюю очередь. Но я с облегчением узнала, что являлось источником звука. Из-за жизни в одиночестве я постоянно воображала себе всякие опасности. А с Саймоном мы видимся только ради дела. Как только мы станем финансово независимыми, мы разведемся заодно и с нашими клиентами. На самом деле он придет чуть позже, принесет копию для брошюры дерматолога.

Гуань заявляется без приглашения, когда я разговариваю по телефону с типографией. Я впускаю ее и возвращаюсь в свой кабинет. Она принесла домашние вонтоны[46], которые сует в морозилку, громко комментируя нехватку продуктов в холодильнике и шкафах.

– Горчица и соленые огурцы? Нет ни мяса, ни хлеба? Как можно так жить? А еще пиво? Почему пиво есть, а молока нет?

Через несколько минут сестра входит в мой кабинет с широкой улыбкой. В ее руках письмо, которое я оставила на кухонном столе. Журнал «Невиданные дали» принял наше с Саймоном предложение сделать фоторепортаж о деревенской кухне Китая. Накануне, когда письмо пришло, возникло такое ощущение, будто я выиграла в лотерею только для того, чтобы вспомнить, что выкинула билет. Боги случайности и невезения сыграли со мной злую шутку. Бо́льшую часть дня и ночи я обдумывала этот поворот событий, мысленно проигрывая различные сценарии разговора с Саймоном.

Я представила, как он пробегает глазами письмо и восклицает: «Господи! Невероятно! Когда мы едем?» А я бы в ответ отчеканила: «А мы не едем. Я отказалась». Никакого намека на сожаление. Он бы спросил: «В смысле отказалась?» Я бы ухмыльнулась: «Как ты мог подумать, что мы поедем вместе?» А может быть – и от этой мысли у меня действительно закипела кровь, – может быть, он скажет, что поедет сам, но возьмет с собой другого фотографа. Тогда я отвечу: «Никуда ты не едешь, потому что еду я и беру с собой другого писателя, получше!»

А затем все это перерастало в перебранку со взаимными оскорблениями по поводу морали, деловой этики и наличия таланта, вариации которой не давали мне спать бо́льшую часть ночи.

– Ох! – Гуань размахивает письмом, лучась от восторга. – Вы и Саймон едете в Китай! Хочешь, я поеду с вами, буду вашим экскурсоводом, перевожу и помогаю торговаться? Разумеется, я все сама оплачу. Я так давно хотела поехать и повидать тетю и свою деревню…

– Я не еду, – перебиваю я ее.

– Не едешь? Почему?

– Ты в курсе.

– Я в курсе?

Я поворачиваюсь и смотрю на нее в упор.

– Мы с Саймоном разводимся. Помнишь?

Гуань размышляет над моими словами пару секунд, а потом отвечает:

– Можно поехать как друзья! Почему не как друзья?

– Проехали, Гуань, тема закрыта. Прошу тебя.

Она смотрит на меня с трагическим выражением лица, а потом выходит из кабинета, приговаривая:

– Как очень грустно! Как два голодных человека в споре выкидывают рис. Зачем такое делать?!