Сто тайных чувств полностью

Когда позднее я показала письмо Саймону, он был поражен до глубины души. Что это? Слезы?! За все годы нашего знакомства я ни разу не видела, чтобы он плакал, ни во время грустных фильмов, ни даже когда он рассказал мне о смерти Эльзы.

Он вытирает влагу со своих щек. Я притворяюсь, что ничего не заметила.

– Хорошо. Случилось то, чего мы так хотели, но, увы, нам это уже не нужно.

Мы молчим, словно бы желаем почтить наш брак минутой молчания. Потом я собираюсь с силами, делаю глубокий вдох и говорю:

– Знаешь, как бы ни было больно, но мне кажется, разрыв пошел нам на пользу. Каждый из нас взглянул критически на свою жизнь, понимая, что у нас разные цели. – Мой тон был весьма прагматичен, без особых призывов к примирению.

Саймон кивает и тихо отвечает:

– Да, я согласен.

Мне хочется заорать: в смысле ты согласен?! Все последние годы мы не могли достичь согласия ни по какому поводу, а теперь он, видите ли, «согласен»!

Но я ничего не говорю и даже мысленно хвалю себя за то, что сумела сдержать нехорошие эмоции, не показать, как сильно мне больно. Через секунду меня охватывает грусть. Умение сдерживать чувства – не великая победа, а жалкое доказательство потерянной любви. Каждое слово, каждый жест теперь наполнен двусмысленностью, ничего нельзя принимать за чистую монету. Мы разговариваем друг с другом на безопасном расстоянии, делая вид, что не было всех этих лет, когда мы терли друг другу спину мочалкой и могли в присутствии друг друга сходить в туалет по-маленькому. Мы не произносим всякие дурацкие словечки, понятные только нам, и не используем жесты, которые были нашим интимным языком, доказательством того, что мы принадлежим друг другу.

Саймон смотрит на часы:

– Мне пора. У меня встреча в семь.

Он встречается с какой-то другой женщиной? Уже?

Я слышу свой голос:

– Да, мне тоже нужно собираться на свидание.

В его глазах на миг вспыхивает огонек, я краснею оттого, что он понимает, что я жалкая лгунья. У входной двери Саймон смотрит на потолок.

– Как я вижу, ты избавилась от этой дебильной люстры. – Он всматривается в квартиру за моей спиной. – Да и дом выглядит иначе. Как-то приятнее, что ли, и тише.

– Кстати, о тишине…

Я рассказываю ему про Пола Доусона, нашего доморощенного террориста. Саймон – единственный, кто по достоинству оценит масштаб случившегося.

– Доусон?! – Саймон недоверчиво трясет головой. – Вот козел! Но зачем ему такое делать?

– Одиночество, – говорю я. – Гнев. Месть.

Я слышу иронию в этих словах, словно бы я кочергой выгребла пепел из собственного сердца.

После ухода Саймона квартира кажется чертовски тихой. Я ложусь на пол в спальне и смотрю в ночное небо через мансардное окно. Я думаю о нашем браке. Ткань, из которой были сотканы наши совместные семнадцать лет, так легко разорвалась. Наша любовь была заурядной, как придверные коврики в районе, где мы росли. Мы по глупости решили, что мы какие-то особенные просто потому, что наши тела когда-то двигались в едином ритме, сердца бились в унисон, а мысли текли в одном направлении. Кого я пытаюсь обмануть, говоря, что развод пошел нам на пользу?! Я свободна, не принадлежу ничему и никому.

А потом я думаю о Гуань, о том, как глупа ее любовь ко мне. Я никогда не лезу из кожи вон, чтобы сделать что-нибудь для нее, если только она не начинает на меня эмоционально давить и я не испытываю острое чувство вины. Я никогда не звоню без повода, чтобы сказать: «Гуань, пошли в кино или поужинаем вдвоем?» Я никогда не получаю удовольствия оттого, что ей приятно общаться со мной. И все же она всегда намекает, что готова мчаться со мной хоть в Диснейленд, хоть в Китай. Я отмахиваюсь от ее предложений, словно это надоедливые мухи, бурчу, что ненавижу азартные игры и Южная Калифорния определенно не входит в список мест, которые я хочу посетить в ближайшем будущем. Я игнорирую тот факт, что Гуань просто хочет проводить со мной больше времени, что я ее самая большая радость.

Господи, ей так же больно, как мне сейчас? Я ничем не лучше нашей мамаши – топчу чужую любовь. Я не могу поверить, что не замечала собственной жестокости. Я решаю позвонить Гуань и пригласить ее провести со мной день, а то и выходные. Озеро Тахо – будет мило. Она с ума сойдет от радости. Не терпится услышать, что она скажет. Она не поверит своим ушам. Но когда Гуань поднимает трубку, она не дает мне объяснить цель моего звонка.

– Либби-а, я сегодня говорила со своим другом Лао Лу. Он тоже считает, что ты должна поехать в Китай, вернее, мы втроем – ты, Саймон и я вместе. Это год Собаки, следующий год Свиньи, слишком поздно. Почему ты не можешь поехать? Это твоя судьба! – тараторит Гуань, противопоставляя непоколебимую логику моему молчанию. – Ты наполовину китайка, должна поехать в Китай. Что думаешь? Если не поедем, то никогда не будет другого шанса! Некоторые ошибки не изменить, и эта как раз такая. Что делать будешь? Что думаешь, Либби-а?

В надежде хоть как-то ее угомонить я мямлю:

– Ладно, я подумаю.

– Я знала, что ты передумаешь!

– Погоди, я не говорила, что я передумала, я сказала, что подумаю.

Гуань не отставала: