Сто тайных чувств полностью

– Ха-ха-ха, смешно! Ты сочинила шутку! – Она щиплет меня за руку. – Несносная девочка! Жители иньского мира любят меня навещать, говорить о прошлых жизнях, как про банкет, где много-много вкусов. Они говорят, типа вот этой частью я насладился, а этой не очень-то, а вот эту съел слишком быстро, а эту почему не попробовал? Почему я позволил куску жизни испортиться и стухнуть?

Гуань сует креветку в рот, гоняет внутри, а потом вытаскивает целехонький панцирь без остатков мяса. Я всегда поражаюсь такому ее умению. Для меня это похоже на цирковой трюк. Она одобрительно причмокивает губами.

– Либби-а, – говорит она, держа маленькую тарелку с золотыми кусочками, – ты любишь сушеный гребешок?

Я киваю.

– Кузина Джорджи Вирджи прислала мне из Ванкувера. Шестьдесят долларов за фунт. Некоторые думают, что это слишком дорого, чтобы есть каждый день. Приберегают лучшее на потом. – Она бросает гребешки в сковороду с нарезанным сельдереем. – А по мне, так лучшее время – это сейчас. Пока ждешь, все изменится. Жители иньского мира знают. Всегда спрашивают меня: «Гуань, куда подевалась лучшая часть моей жизни, почему ускользнула сквозь пальцы, как рыбка? Почему я все откладывал на потом, а „потом“ уже прошло…» Либби-а, вот попробуй. Скажи мне, слишком соленое или не слишком?

– В самый раз.

Она продолжает:

– Они мне говорят: «Гуань, ты еще жива. Ты еще можешь создавать воспоминания, в том числе и хорошие. Научи нас, как помнить хорошее, чтоб мы в следующий раз помнили то, что не надо забывать».

– Что помнили?

– Разумеется, то, зачем они решили вернуться.

– И ты им в этом помогаешь.

– Я уже много кому помогла! – хвастается Гуань.

– Прям как «Дорогая Эбби»[45]!

Гуань размышляет.

– Да! Как «Дорогая Эбби»! – Ей явно нравится сравнение. – В Китае очень-очень много жителей иньского мира. В Америке тоже. – Она загибает пальцы. – Тот молодой полицейский, который приходил ко мне, когда у меня покрали машину. В прошлой жизни он был миссионером в Китае, все говорил «аминь, аминь». Та симпатичная девушка в банке, которая так хорошо присматривает за моими деньгами, была другая – разбойница, которая грабила жадных. А наши преданные псы Сержант, Гувер, Кирби, а теперь вот Бубба. В прошлой жизни были одним и тем же человеком. Угадай кем?!

Я пожимаю плечами. Ненавижу эту игру, когда Гуань втягивает меня в круг своих бредовых фантазий.

– Угадай!

– Я не знаю.

– Угадай!

Я поднимаю руки.

– Мисс Баннер?!

– Ха! Ты угадала неправильно!

– Ну тогда ты скажи мне.

– Генерал Капюшон!

Я бью себя по лбу.

– Ну конечно! – Должна признаться, идея, что моя собака – это переродившийся генерал Капюшон, весьма забавна.

– Теперь ты знаешь, почему первого пса звали Капитаном, – добавляет Гуань.

– Это же я его назвала.

– Ты его разжаловала. Преподавала ему урок!

– Ага, «преподавала»! Он был тупой, не выполнял ни одной команды, только жрачку клянчил, а потом и вовсе сбежал.

– Он не сбежал, его машина переехала.

– Что?

– Не хотела тебе говорить, ты была такая маленькая, поэтому наврала: Либби-а, песика больше нет, он убежал. Я не врала. Он и правда выбежал на улицу перед тем, как его сбила машина. Да и английский у меня тогда был так себе…

Когда Гуань запоздало сообщает о смерти Капитана, я чувствую укол печали, мне хочется что-то вернуть, и я верю, что была бы чуточку добрее к Капитану, если бы мы еще раз увиделись.

– Генерал Капюшон в прошлой жизни не был верным. Вот почему возвращается песиком так много раз. Он выбрал сам сделать это. Хороший выбор. В прошлой жизни он был таким плохим, таким плохим! Я знаю, потому что мне сказал Половинчатый человек. Еще я вижу… Вот, Либби-а, хуан доуцзы, ростки фасоли, видишь, какие желтые? Купила сегодня свежих. Отруби им хвосты. Увидишь любое гнилое место – выбрасывай…

Генерал Капюшон тоже был гнилой. Он выбрасывал других людей. Нунуму, приказала я себе, притворись, что генерала Капюшона тут нет. Мне пришлось притворяться очень долго. Два месяца генерал жил в доме Торговца-призрака. Два месяца мисс Баннер каждую ночь открывала дверь и пускала его. Эти же два месяца она не говорила со мной, думая, что я перестала быть ей верной подругой. Она относилась ко мне как к служанке. Она показывала пятна на своей белой одежде, которые я якобы не отстирала, – пятна, хотя это были грязные отпечатки пальцев генерала Капюшона. По воскресеньям она проповедовала именно то, что сказал пастор Аминь, никаких больше интересных историй. За это время произошли и другие изменения.

Во время еды миссионеры, мисс Баннер и генерал Капюшон сидели за столом для иностранцев. Генерал сел туда, где раньше сидел пастор. Он говорил своим громким лающим голосом. Остальные просто кивали и слушали. Если он подносил суповую ложку к губам, все поднимали свои ложки. Если он опускал ложку, чтобы еще раз пролаять что-то, все опускали ложки, чтобы послушать.