Прежде чем непосредственно обратиться к философии стоиков, необходимо рассмотреть в деталях их понимание философии, а также то, чем оно отличается от нашего. Если мы предположим, что стоики были философами просто в том же самом смысле, в каком философом является нынешний университетский преподаватель, то мы рискуем столкнуться с множеством искажений и неверных пониманий. В частности, мы вполне можем попросту изъять части стоической философии, подпадающие под современные философские категории, проигнорировав всё остальное, что этим категориям не отвечает. Хотя такой подход и может быть интеллектуально плодотворным, он не позволит нам понять саму философию стоиков. Так что давайте начнем с рассмотрения некоторых мыслей стоиков о природе и функции философии. Следующий отрывок принадлежит Эпиктету:
«Философия не обещает дать человеку ничего того, что относится к внешнему миру. Иначе она взялась бы за то, что вне ее собственного предмета. Ведь как дерево – предмет плотника, медь – скульптора, так своя жизнь каждого – предмет искусства жизни».
Здесь Эпиктет представляет философию искусством (technē), занятым преобразованием человеческого способа жить. В другом месте (Diss. 2.19.20–25) он полагает, что лучшим показателем философии того или иного человека служит не то, что он говорит, но то, как он себя ведет. Он предлагает своим ученикам понаблюдать за собой в повседневных делах, чтобы понять, к какой школе философии они на самом деле принадлежат. Большинство из них, предсказывает он, – а все они, конечно же, изучают стоицизм – окажется эпикурейцами, считающими удовольствие ключом к счастью, некоторые – перипатетиками, то есть теми, кто полагает, будто ключ к счастью есть добродетель, требующая, правда, благоприятных внешних обстоятельств. Эпиктет, однако, сомневается, что найдет среди учащихся в своей комнате много стоиков, то есть тех, кто полагает, будто добродетель является ключом к счастью, невзирая ни на какие обстоятельства. Конечно, все его студенты смогут повторить заученные наизусть учения и аргументы стоиков, но мы уже успели понять, что Эпиктету этого недостаточно. Настоящий стоик должен уметь перевести содержание учения в конкретное поведение. Недостаточно сказать, что можно быть добродетельным, а значит – счастливым независимо от обстоятельств; нужно действительно быть счастливым несмотря на обстоятельства: находясь в опасности, попав в немилость, в болезни или при смерти.
Эта последняя мысль звучит эхом леденящего душу пассажа из Сенеки:
«Откуда я знаю, сможешь ли ты со спокойной душой перенести утрату семьи, если покамест ты окружен всеми, кого произвел на свет? Я слышал, как ты утешал других; но мне нужно посмотреть, как ты сам себя утешишь, как запретишь себе скорбеть».
Для Сенеки, как и для Эпиктета, действия говорят громче слов. Действительно, сам Сенека высказывается о своей философии недвусмысленно. В одном из своих писем он пишет:
«Философия – не лицедейство, годное напоказ толпе, философом надо быть не на словах, а на деле. Она – не для того, чтобы приятно провести день и без скуки убить время, нет, она выковывает и закаляет душу, подчиняет жизнь порядку, управляет поступками, указывает, что следует делать и от чего воздержаться… Без нее нет в жизни бесстрашия и уверенности…»
Похожие мысли можно обнаружить и в трудах Музония Руфа (см.: Diss 5). В ответ на вопрос о том, что важнее, теория или практический навык, Музоний спрашивает, какому врачу лучше довериться в случае болезни, неопытному, но прекрасно рассуждающему о врачевании или опытному, с хорошим послужным списком, но не очень сильному в рассуждениях? Опять же, вы предпочтете слушать музыку в исполнении того, кто прекрасно осведомлен в ее основах, но никогда не играл ни на одном инструменте, или все-таки выберете того, кто ничего не знает о музыкальной теории, но является при этом опытным музыкантом? Ответы на оба вопроса очевидны. То же относится и к философии; мы должны неизмеримо выше ценить того, кому удается применить свою философию на практике, а не того, кто просто рассуждает о ней.