Если мудрец, как нам и стоило ожидать, есть столь редкое существо, то упомянутые нелестные эпитеты применимы почти что к каждому. Неудивительно, что некоторым оппонентам стоиков это не понравилось. Особенные атрибуты мудреца привели к некоторым выводам, ныне известным как «парадоксы стоиков». Цицерон предлагает нам в помощь короткое сочинение с описанием некоторых из них – «Парадоксы стоиков». Среди обсуждаемых там Цицероном тем находятся утверждения стоиков, что «всякий глупец безумен», что «только мудрец богат» и что «никто, кроме мудреца, не свободен, а всякий глупец – раб». Разбираясь с последним из них, он пишет: «Но если рабство есть (а это действительно так) готовность повиноваться, присущая сломленному, униженному, лишенному собственного суждения духу, то кто же будет возражать против того, что все люди, подверженные страстям, легкомысленные, наконец, все непорядочные являются рабами?» (Parad. 35; Цицерон 2000: 467). Несмотря на популярность стоицизма в римском мире, можно понять, почему богатые и знатные римские рабовладельцы не оценили бы аргументацию, утверждающую, что они на самом деле бедны и являются рабами, так как не достигли (вероятно, и вовсе не доступного) идеала стоического мудреца.
Стоики признавали существование третьего, промежуточного класса индивидов: тех, кто занимается prokopē, то есть «движется к добродетели». Они есть философы в этимологическом смысле этого слова: это любители мудрости, они стремятся к ней, но сами мудрецами не являются. Подобные индивиды, однако, остаются, строго говоря, в числе глупцов, что наглядно иллюстрирует отрывок из Хрисиппа:
«…это как в море: человек, находящийся на локоть ниже поверхности, тонет в не меньшей мере, чем тот, кто погрузился на пятьсот саженей, так что те, кто приближается к добродетели, ничуть не менее порочны, чем те, кто далеко отстоит от нее <…> те, кто продвигается [в добродетели], суть испорченные глупцы до тех пор, пока ее не достигнут».
Поэтому даже философы остаются рабами, нечестивцами, глупцами и безумцами. Действительно, видимо, ни один из ранних стоиков не представлял себя мудрецом, даже если некоторые из их поздних последователей могли испытывать искушение таковыми их почитать (см.: Brouwer 2002). Если так обстоят дела даже с философами, то кто же тогда может считаться примером мудреца? Неудивительно, что возникли некоторые сомнения в том, что подобный индивид мог когда-либо существовать на самом деле. В свете этих сомнений возникает один вопрос: является ли идеал мудреца настоящей практической возможностью, которой можно действительно достичь, или же это чисто абстрактный регулятивный идеал, к которому можно только стремиться, но с которым никогда нельзя полностью совпасть. Этот второй ответ лег в основу общей многовековой критики стоицизма, сформулированной, в частности, Эразмом и Кантом и высказанной уже в древние времена. Очевидно, что всё это тесно связано с вопросом о том, существовали ли когда-нибудь мудрецы-стоики. Нам нужно суметь дать лишь один конкретный пример настоящего стоического мудреца, чтобы иметь возможность указать на него как на реальную возможность независимо от того, насколько трудно ее может быть воплотить в жизнь. Чтобы опровергнуть обвинение в том, что мудрец является недостижимым идеалом, сторонники стоицизма предложили имена индивидов, достигших, как они полагали, этого состояния. Одним из любимых примеров римских стоиков был Катон Младший.
Катон Младший (95–46 гг. до н. э.), политический оппонент Юлия Цезаря, чья жизнь была пересказана Плутархом в «Катоне» и Луканом в «Фарсалии», более всего знаменит своим самоубийством, совершенным им, чтобы не оказаться в плену у Цезаря, в Утике, североафриканском городе, которым он управлял во время гражданской войны в Риме. Когда Сенеку спрашивали про пример стоика-мудреца, он всегда указывал на Катона. Восхищение им Сенеки было столь велико, что он даже предположил, будто Катон мог превзойти этот идеал: