Авл Геллий пересказывает следующую историю. Однажды он путешествовал по морю в компании философа-стоика. Во время этого путешествия они попали в шторм, становившийся всё более и более свирепым. По мере того как шторм усиливался, а путников охватывал страх, Геллий повернулся к стоику, чтобы посмотреть, как этот мудрый человек хранит самообладание в момент опасности. Его, однако, ждало разочарование, ибо философ-стоик выглядел таким же испуганным, как и все прочие, кто был на борту; вот вам и стоическая философия – противоядие от нежелательных эмоций вроде страха. После того как шторм утих, Геллий обратился к стоику и спросил, почему тот выглядел столь испуганным, ведь он приверженец философии, заявляющей о безразличии к любым внешним обстоятельствам и о преодолении страстей души. В ответ на этот вопрос стоик достал из своего узелка пятую книгу «Бесед» Эпиктета (ныне утраченную) и указал Геллию на отрывок, который, как он полагал, мог бы объяснить его всем видимый страх.
Согласно Геллию, в отрывке говорилось следующее. Там утверждалось, что получаемые нами представления, открывающие для нас внешние предметы, нам не подчиняются. Мы не обладаем возможностью их выбирать; они навязывают нам себя силой. У нас, однако, имеется возможность соглашаться или не соглашаться с ними. Но в ситуации, подобной буре на море, даже разум мудреца-стоика будет потревожен внезапными представлениями, получаемыми им против своей воли. Августин в своем интересном обсуждении этого рассказа Геллия затушевывает этот момент, говоря, что это похоже на то, как если бы возникшая страсть была чрезмерно быстрой для разума (De Civitate Dei 9.4.2). Однако хотя философ-стоик и может быть на короткое время сражен силой внезапного представления, он с ним не согласится. Вместо этого он останется непоколебим, отвергнет представление, будто происходит нечто ужасное, и подтвердит, что на самом деле ничего такого не произошло. Остальные же путники во время бури, напротив, просто бездумно поддадутся представлению, говорящему, что на самом деле происходит нечто ужасное. Именно отсылая Геллия к подобному объяснению у Эпиктета, философ-стоик попытался объяснить свой очевидный всем страх во время бури. И хотя в какой-то момент философ мог быть объят чем-то, похожим на страх, когда представление внезапно навязало себя силой его уму, он не признал его, как только появился шанс должным образом его рассмотреть. В результате у него сформировалось не подлинное чувство страха, но скорее он испытал «первое побуждение» (см. об этом: Sorabji 2000: 66–75).
Эта история прекрасно иллюстрирует природу отношений между представлениями и согласиями. Она, однако, имеет важное отличие от примера, с которого мы начали. Давайте вернемся к человеку, сидящему под деревом. Если бы он нам повстречался, то у нас появилось бы представление о подобном положении дел, и наше сознание получило бы его в форме утверждения «вот человек, сидящий под деревом». Мы либо согласились бы с этим утверждением, либо отвергли бы его. Если бы мы находились на одном корабле с Геллием, тогда полученное нами представление было бы образом огромной, готовой разбиться у нас над головами волны. Но в повествовании Геллия очевидно, что высказывания, с которыми надо согласиться или от которых надо отказаться, не имеют формы «над моей головой волна», но, скорее, «над моей головой волна,
Таким образом, нам нужно добавить к нашему объяснению следующую ступень. Во-первых, есть восприятие внешнего события или состояния дел вроде сидящего под деревом человека или волны над нашими головами. Во-вторых, существует (в некоторых случаях) почти непроизвольное и кажущееся бессознательным ценностное суждение о содержании этого восприятия, например, «это ужасно». В-третьих, имеется получение сознающим разумом представления в форме высказывания, одновременно составленного из данных восприятия, полученных извне, и бессознательного ценностного суждения. И в самом конце есть акт согласия либо несогласия с представлением.