Как Лейбниц приходит к такому образу стоиков как носителей веры во врожденные знания, учитывая свидетельства, уже встреченные нами у Аэтия? Как мы видим, он ссылается на стоическую идею «предвосхищения», или «первичного представления» (prolēpsis). Согласно Диогену Лаэртскому, предвосхищение, или первичное общее представление, у Хрисиппа было общим понятием (ennoia), возникающим естественным путем (ДЛ. 7.54; ФРС. II. 105). Звучали, однако, и предложения видеть в них не
Как эти первоначальные представления соотносятся с «общими понятиями», о которых упоминают Локк и Лейбниц? Некоторые предполагали, что их можно будет попросту отождествить (см., напр.: Sandbach 1930), хотя другие отнеслись к этому предложению с осторожностью (см., напр.: Todd 1973: 57). Но как быть со следующим отрывком из Эпиктета:
«А кто приходит, не имея врожденного понятия (emphyton ennoian) о благе и зле, о прекрасном и постыдном, о подобающем и неподобающем, о счастье, о должном и надлежащем, о том, что следует делать, и том, чего не следует делать?»
Здесь мы, по-видимому, имеем дело с понятиями, являющимися природными или врожденными (emphytos); нечто немного отличное от первичного представления. В непосредственно предшествующем тексте Эпиктет признает, что у нас нет врожденных идей треугольников и других вещей, постигаемых нами на опыте, но здесь он, по-видимому, всё же переходит к тому, что у нас есть врожденные представления о нравственных понятиях. Эпиктет продолжает далее, предполагая, что эти понятия уже были взяты нами у Природы (Diss. 2.11.6) и поэтому нам не нужно учить их так, как, например, нам нужно учить геометрию. Это утверждение перекликается с Диогеном Лаэртским, когда он сообщает, что наши представления о благе и справедливости возникают, как говорят, по природе (ДЛ. 7.53; ФРС. II. 87). Однако понятие о благе, складывающееся естественным образом, сообщаемое нам, как выражается Эпиктет, Природой, несколько отличается от идеи появления на свет с готовым представлением о благе. Всё это можно по-разному себе представлять, а также утверждать, что решение о наилучшем переводе emphytos может иметь большое значение. У нас, однако, есть и другие свидетельства в пользу того, что стоики полагали, будто люди от природы стремятся к добродетельной жизни, а наши чересчур распространенные отклонения от добродетели проистекают либо от внешних, вводящих нас в заблуждение воздействий, либо от ошибочных рассуждений. Как выражается Диоген Лаэртский, «природа никогда не дает… поводов сбиться с пути» (ДЛ. 7.89; ФРС. IiI. 228; см. также: Арий Дидим. 5b8).
Это уводит нас немного в сторону от проблемы эмпиризма, хотя и служит прекрасной иллюстрацией того, как вопросы об одной части стоической системы вскоре приводят к другим ее частям, подчеркивая их взаимосвязь. Основной наш вопрос таков: являются ли стоики эмпириками «чистого листа», как об этом сообщает Аэтий, или же они утверждают, что при появлении на свет мы обладаем некоторыми врожденными идеями и в особенности врожденными нравственными понятиями? Утверждение о том, что если нас предоставить самим себе, то мы естественным образом будем стремиться к добродетели, может быть понято как утверждение, предполагающее существование либо (а) врожденных нравственных понятий, либо (б) врожденного нравственного стремления. В качестве альтернативы – это может предполагать (в) утверждение, что, хотя человек и приходит в этот мир без каких-либо врожденных нравственных понятий или склонностей, последующий естественный ход событий неизбежно приведет к формированию у него стремления к добродетели.
Цицерон в своем трактате «О пределах блага и зла» приводит свидетельства в поддержку отказа от варианта (а):