«Стоики, утверждая, что за пределами небесного свода существует пустота, обосновывают это при помощи следующего предположения. Допустим, говорят они, что некто, находясь на краю сферы неподвижных [звезд], протягивает руку вверх. Если он сможет ее протянуть, то, заключают они, и за пределами небесного свода есть что-то, к чему он протягивает руку. А если не сможет – значит, в таком случае обнаружится нечто, мешающее вытянуть руку».
Чтобы преодолеть скрытый в идее границы мира парадокс, стоики предложили идею конечного космоса, окруженного внешней пустотой. Их космос, как и у Аристотеля, ограничен в масштабах, но, помещая за его пределами пустоту, они опровергают возражение Архита. Эта внекосмическая пустота будет бесконечной, ведь будь она конечной, то по достижении ее предела пришлось бы попросту столкнуться с тем же возражением. Для Аристотеля представление о бесконечном теле, существующем действительно везде и сразу, в отличие от бесконечного
У стоиков была еще одна причина полагать эту внекосмическую пустоту. Весь космос, утверждали они, в определенные моменты полностью растворяется в огне. Подобно тому как одно и то же количество воды занимает больше места в виде пара, нежели в виде жидкости, так же, считали стоики, мировой огненной материи в этот момент полного воспламенения потребуется больше пространства, чем ей нужно в ее нынешнем состоянии (см.: Клеомед, Cael. 1. 1. 43–54; ФРС. II. 537). Следовательно, им требовалось объяснить это периодическое расширение космоса, и внешняя пустота предлагала такую возможность.
Чтобы объяснить внекосмическую пустоту, стоики провели различие между «всем» и «целым». «Целое» (holon) означает мироздание, а «всё» (pan) – мир вместе с окружающей его бескрайней пустотой. Поэтому «целое» конечно, а «всё» бесконечно (см.: Секст Эмпирик. Adv. Math. 9.332; ФРС. II. 524).
Итак, само мироздание есть ограниченно протяженное живое существо, шарообразный континуум материи, скрепляемый дыханием пронизывающей его пневмы. Эта пневма отождествляется с Богом и разумом. Она, таким образом, есть нечто большее, чем, скажем, сила магнитного поля или гравитация. Она есть сознательный и разумный организующий принцип. Она – душа мироздания, подобная душе любого другого живого существа. Как и другие живые существа, космос имеет ограниченную продолжительность жизни. Мы только что видели, как стоики полагали, будто в определенные моменты мироздание растворяется в огне. Это момент космического воспламенения (ekpyrōsis).
Стоическое объяснение рождения и разрушения космоса является сложным. Мы столкнемся с множеством проблем, с которыми уже встречались, когда обсуждали два начала. Здесь также теория могла развиться в ранний период истории школы, и доксографические источники вполне могли перепутать детали из различных версий. Диоген Лаэртский сообщает, что в момент рождения мира его субстанция переходит из своего первоначального огненного состояния в воздух, потом в воду, а затем – в землю (ДЛ. 7.142; ФРС. I. 102). Или, скорее, мы можем предположить, что часть первоначального огня превращается в воздух, часть – в воду и так далее. Подобным образом мы приходим к смешению всех четырех элементов. Именно из смешения этих четырех стихий возникает обширное разнообразие минеральных, растительных и животных форм. Здесь можно предположить, что в момент рождения мир состоит исключительно из стихии огня.
Другие описания воспламенения, однако, предполагают, что в моменты рождения и разрушения мир создается исключительно божественным разумом, то есть пневмой. Активное начало пневмы довольно очевидно отличается от стихии огня, являющейся лишь одной из частей пассивного начала. Но если мы обратимся к Диогену Лаэртскому, то увидим, как он полагает, что для получения всех четырех элементов также необходимо породить огонь: