«А начало мира было тогда, когда сущность из огня через воздух обратилась в воду, самые плотные части которой сгустились потом в землю, самые тонкие образовали воздух, а истончаясь еще того более – огонь. А потом уже из смешения этих основ явились растения, животные и прочие породы».
На схеме этот процесс можно изобразить следующим образом:
Необходимы все четыре элемента, дабы мироздание обрело мириады своих форм. И всё же, если огонь, порождающий из себя все остальные элементы, также сам является стихией, то для чего нам этот последний этап, когда тонкая часть влаги разрежается в огонь? Ответ на это будет такой: первоначальный огонь – это не огонь из числа элементов, но скорее какая-то иная форма огня, отождествляемая с Богом и названная позднее пневмой.
И действительно, Аэтий (1.7.33; ФРС. II. 1027) сообщает, что стоики считали Бога «творческим огнем» (pyr technikon), и полагает, будто таковой есть то же самое, что и пневма, простирающаяся по всему миру. Поэтому необходимо провести различие между творческим огнем, порождающим мир, и огнем-стихией, стоящим в одном ряду с другими элементами: воздухом, водой и землей. Стобей, излагая Ария Дидима, подтверждает данное различие: «Есть два вида огня: нетворческий, который превращает в себя свою пищу, и творческий, который умножает и сберегает всё» (Стобей 1. 213. 17–19; ФРС. I. 120). Космос рождается из этого творческого огня и в него же возвращается в конце своего жизненного цикла, в момент воспламенения. В этот момент мироздание есть чистый огонь, чистая пневма. Живое существо мира будет чистой, не имеющей тела душой (см.: Плутарх. St. Rep. 1053b; ФРС. II. 605). Это значит, что в момент воспламенения мир будет чистым деятельным началом. То есть пассивное начало некоторым образом обращается в активное начало, а затем ожидает повторного превращения. Неясно, как стоики собирались обосновать данное утверждение.
После воспламенения мир рождается заново. Затем он проходит еще один жизненный цикл, завершающийся следующим воспламенением. Этот процесс продолжается бесконечное число циклов. Все циклы жизни мироздания тождественны друг другу. Мир, управляемый разумом, обустроен наилучшим возможным образом, и поскольку существует лишь
Некоторые поздние стоики, в частности Боэт Сидонский и Панетий, не принимали учения о воспламенении, полагая, что мироздание не подвержено гибели и существовало вечно (см., напр.: ДЛ. 7.142).
Мы уже сталкивались с определенными затруднениями в способах представления стоической физики и теологии. С одной стороны, мы могли бы изобразить стоиков как последовательных натуралистических материалистов, а с другой стороны, как глубоко религиозных пантеистов. Данное затруднение распространяется и на стоические рассуждения о судьбе и провидении. С одной стороны, стоики, как натуралисты, предлагают общую теорию жесткого каузального детерминизма, но с другой стороны, как религиозные пантеисты, они придерживаются учения о божественном провидении. В какой степени можно примирить эти две идеи? Чтобы ответить на этот вопрос, начнем со стоического определения судьбы.
Для стоиков «судьба» (heimarmenē) – это просто неразрывная причинная цепь, неизбежный порядок и связь между событиями (ДЛ. 7.149; Аэтий. 1.28.4. ФРС. II. 917). На первый взгляд, это предполагает почти механистическое представление о мире, работающем как часовой механизм, где каждое следующее событие беспрепятственно следует из предыдущего. В отличие от эпикурейского космоса, это кажущееся механическим стоическое мироздание не приемлет никаких произвольных либо случайных событий, а значит – и чудес, и деяний свободной воли. Всё, кажущееся происходящим по случаю или удачному стечению обстоятельств, просто предопределено причиной, не попавшей в поле нашего внимания (Аэтий 1.29.7; ФРС. II. 966). Однако, наряду с этой теорией судьбы, стоики придерживаются также учения о божественном промысле. Бог, пронизывающий всё мироздание, придает ему форму гармоничного целого и провиденциальным образом определяет порядок событий. Мир «устрояется умом и провидением» (ДЛ. 7.138).