Аргументы Сенеки относительно провидения направлены на то, чтобы опровергнуть утверждение о том, что неприятные ситуации плохи, и показать их потенциальные преимущества. Он повторяет стандартное утверждение стоиков (о котором подробнее в главе 5), что все внешние события морально безразличны, и поэтому ни одно событие не может быть плохим по своей сути. Он также предполагает, что многие, казалось бы, болезненные вещи часто имеют гораздо более благоприятные последствия, например хирургическое вмешательство (Prov. 3.2). Но его главное утверждение заключается в том, что неблагоприятные ситуации дают человеку возможность проверить, применить на практике и укрепить свою добродетель. Он цитирует киника Деметрия, сказавшего, что нет существа более несчастного, чем тот, кому не встретилось ни одного препятствия, ибо ему не представилось случая испытать свою добродетель (Prov. 3.3). «Бедствие – самый удобный случай для проявления доблести», – полагает Сенека (Prov. 4.6). Более того, постоянная удача опасна, ибо лишает опыта и способности справляться с неблагоприятными событиями, с которыми непременно придется встретиться (Prov. 4.9–10). Таким образом, на самом деле нам следует больше опасаться удачи, чем невезения. Те кажущиеся ужасными события, что являются частью уготованной провидением судьбы, на самом деле следует приветствовать с распростертыми объятиями.
Подобные рассуждения предвосхищают целый ряд более поздних, часто неубедительных христианских аргументов, которые пытаются преодолеть «проблему зла» и вряд ли убедят закоренелого скептика. Утверждение о том, что порядок причин в мироздании является наилучшим из возможных для человека, явно имеет свои пределы, особенно когда сталкивается с конкурирующими интересами конкретных индивидов. Заявление о том, что порядок причин является лучшим из возможных с точки зрения космического целого, преодолевает подобные возражения, однако ведет к появлению других. Почему, к примеру, нынешнее мироздание с зеленой травой предпочтительнее альтернативного мироздания, где трава розовая? Если этот мир лучший из возможных, то тогда, несомненно, каждая мельчайшая деталь будет задействована в его совершенстве.
Ответ на это возражение находится в стоической теории мировой симпатии. Она предполагает постоянное взаимодействие между всеми частями мира, независимо от того, насколько далеко друг от друга они находятся. Примером подобного согласия считалось влияние луны на приливы и отливы (Цицерон. Div. 2.34; ФРС. II. 1211). Эта симпатия между всеми частями космоса проистекает из того факта, что он весь пронизан дыханием пневмы. Но если каждая самая малая его часть обладает симпатическим действием на все остальные части, то не будет никакой возможности изменить даже мельчайшую деталь, избежав возникновения самых обширных последствий.
Это представление о мироздании, симпатически устроенном и провиденциально упорядоченном в обязательные серии причин, не допускающих исключений, по-видимому, не оставляет много места для человеческих действий. Как же стоики размещают их в своем детерминистском космосе? Остается ли в нем пространство для свободной воли? Подобные вопросы были поставлены в античности. Классический ответ на последовательный детерминизм был известен под именем «ленивого аргумента». Этот аргумент, как и ответ на него стоиков, был изложен Цицероном (Fat. 28–30; ФРС. II. 953, 956). «Ленивый аргумент» гласит, что если кому-то суждено выздороветь от болезни, то это случится независимо от того, обратится ли он к врачу. Следовательно, всякие человеческие действия становятся бессмысленными, исходя из уже предопределенных исходов событий, поэтому можно не беспокоиться и вообще ничего не предпринимать.