Стоицизм полностью

Предметы, помогающие сохранению существования неразумного животного (а значит, являющиеся для него «благом»), довольно очевидны – это еда, вода, укрытие и тому подобное. В случае разумного взрослого человеческого существа эти базовые физические потребности дополняются другими, также жизненно важными для выживания. Если я собираюсь существовать в качестве не одного лишь животного, но и разумного существа, то мне нужно стремиться к вещам, которые не только сохранят мое тело, но и помогут сберечь мой разум. Иными словами, о своей душе я должен заботиться так же, как и о своем теле.

Рассмотрим пример. Если я делаю всё для того, чтобы быть разумным существом, свободным и независимым от других, то иногда мне придется делать выбор, который может показаться не способствующим дальнейшему моему самосохранению. К примеру, тиран угрожает меня убить, если я не соглашусь совершить определенные вещи, которые нахожу предосудительными или считаю неправильными. В этом случае мне, если я собираюсь продолжить свое существование в качестве разумного существа, придется выступить против тирана, даже если это будет означать утрату мною жизни (см., напр.: Эпиктет, Diss. 1.2). Но почему? Какой вклад убийство меня может внести в мое самосохранение? Действительно, оно не поможет моему самосохранению в той степени, в какой я являюсь обычным живым существом, однако уступка тирану точно так же уничтожит меня в качестве существа независимого и разумного. Я могу остаться в биологическом смысле живым, если уступлю тирану, но утрачу нечто намного более важное, низведя себя до раба. Значит, стоическое учение о самосохранении в случае с разумными существами – то есть философами, стремящимися достичь идеала мудреца, – иногда ведет к выбору, который может по-настоящему поставить под угрозу физическое существование индивида. Но тогда, следуя знаменитому изречению Сократа, выше всего нужно ценить не жизнь как таковую, но жизнь хорошую (Платон, Crito 48b). Эта мысль стояла за решением Сократа принять свою казнь вместо того, чтобы воспользоваться возможностью побега. Нужно подчеркнуть, однако, что подобный выбор не делается вопреки нашему естественному желанию выжить; он по-прежнему из него проистекает, но просто имеет дело с другим представлением о себе, которое находится выше базовых животных потребностей и повседневных человеческих предпочтений. Цицерон говорит, что по мере того, как человек развивает собственное разумение, он начинает придавать большее значение осмысленности своих действий и поступков, а не обычным материальным выгодам (Fin. 3.21; ФРС. II. 188). В случае Сократа жизнь в соответствии с последовательным набором принципов была куда важнее жизни любой ценой. Как выразился Эпиктет, «такого нельзя сохранить постыдным путем, нет, он, умирая, сохраняется, не убегая» (Diss. 4.1.165).

Поэтому парадоксально, но именно теория стоиков о самосохранении ложится в основу их впоследствии ставшего печально знаменитым оправдания самоубийства (см.: Rist 1969: гл. 13). И пусть самоубийство станет концом индивида как живого существа, но оно же может быть и самым надлежащим его поступком, его обязанностью, в качестве существа разумного. В некоторых обстоятельствах самоубийство может быть единственным разумным действием. Римские стоики приобрели огромную славу своей верностью этому учению, самым знаменитым из всех стал Катон. Согласие Сенеки на вынужденное самоубийство, навязанное ему Нероном, приводилось в качестве другого примера, повторяющего выбор, сделанный Сократом. Однако сообщается также и о том, что покончили с собой и некоторые ранние стоики, в их числе Зенон и Клеанф (ДЛ. 7.28, 7.176; ФРС. I. 36, 474).

Хотя человеку хочется сохранить свое собственное физическое существование, он, будучи разумным существом, пожелает уделить больше внимания сохранению себя именно в этом качестве, даже если это может привести его к самоубийству. Как стоики пытались объяснить это парадоксальное утверждение?

Согласно Арию Дидиму (5а), всё существующее Зенон делил на три группы: благое, злое и безразличное. Единственные вещи, определяемые как «благо», – это добродетели и то, что им сопричастно. Соответствующим образом единственные вещи, определяемые как «зло», – это пороки и то, что им сопричастно. (Мы можем перевести aretē и kakia не как «добродетель» и «порок», но как «совершенство» и «несовершенство».) Всё остальное же есть безразличное (adiaphoron). Сюда относятся собственная жизнь, репутация, здоровье, бедность либо богатство и все прочие внешние предметы. Если мы примем это трехчастное разделение, то всё внимание нам надо будет сосредоточить на воспитании и поддержке добродетели (единственного блага) и существенно меньше – на сбережении нашей биологической жизни (простого безразличного).