Стоицизм полностью

В стоической терминологии предпочитаемое безразличное, способствующее нашему физическому благополучию, обладает ценностью (axia), однако не является благом в том смысле, в каком благо есть добродетель. Здоровье имеет определенную ценность (в силу того, что способствует нашему физическому самосохранению), но оно не благо (см.: Цицерон. Fin. 3.44; ФРС. IiI. 60). Вещи, обладающие ценностью, такие как здоровье, богатство, репутация и тому подобное, можно накапливать; можно быть более или менее здоровым, более или менее богатым. Добродетель же, напротив, не имеет степеней и не может быть приумножена подобным образом (ibid. 3.45–48; там же. 60, 524, 530). Если нечто правильно либо неправильно, хорошо либо дурно, то у благости и совершенства нет степеней. Поэтому благая жизнь является благой независимо от того, длинная она или короткая, так что смерть не может повлиять на нее (еще один довод в пользу приемлемости самоубийства). Более того, говорят стоики, все дурные действия дурны одинаково, какими бы серьезными или обыденными они ни выглядели. Это также значит, что добродетельность благой жизни не может быть увеличена прибавлением здоровья или богатства. Так что хотя у этих вещей и может быть определенная ценность, они остаются просто предпочитаемым безразличным и никоим образом не способствуют добродетельности благой жизни.

Позиция стоиков может стать яснее, если сопоставить ее с двумя другими античными этическими теориями: кинической и аристотелианской. Киники согласились бы со стоиками в том, что добродетель есть единственное благо, но отвергли бы любую попытку расставить приоритеты в рамках безразличного. Действительно, в своих исходных взглядах Зенон мог вдохновляться тем временем, которое он провел, обучаясь у киника Кратета. Но именно введение Зеноном разделений в рамках безразличного знаменует появление четко определенной стоической позиции. Аристотелики, с другой стороны, согласились бы со стоиками в том, что следует придавать значение внешним вещам вроде здоровья и богатства. Действительно, Аристотель утверждал, что подобные вещи необходимы наряду с добродетелью для счастливой и блаженной жизни (например, друзья в «Никомаховой этике», 9.9). Однако идти настолько далеко стоики не желали. Они утверждали, что, хотя внешние вещи вроде здоровья и богатства имеют ценность, в них нет необходимости, чтобы жить счастливо. Для этого достаточно одной лишь добродетели, и в этом стоики сходились с киниками. Их позиция тем самым располагается на полпути между взглядами киников и аристотеликов; добродетель есть единственное благо, но одни внешние вещи предпочтительнее других.

Развитие Зеноном данной точки зрения не получило единодушного одобрения. Стоик Аристон отверг его деление безразличного (ДЛ. 7.160; ФРС. I. 351), сохранив первоначальную позицию, которая больше соответствовала мнению киников. Возможно, его беспокоило то, что стоицизм слишком быстро станет неотличим от аристотелианства. И действительно, философы-академики, такие как Карнеад, Антиох и Цицерон, утверждали, что расстояние между подвергнутыми ревизии стоиками и Аристотелем было просто вопросом словоупотребления, а не существенного философского содержания (Цицерон. Fin. 3.10, 3.41).

Уже во времена позднего стоицизма Эпиктет предлагает интересное понятийное различение, которое будет уместно и здесь. По Эпиктету, вещи можно разделить на две категории: те, что «в нашей власти» (eph’emin), и те, что «вне нашей власти» (ouk eph’emin). «В нашей власти» находятся мнения, желания и действия; всё остальное – наши тела, страсти, репутации – «вне нашей власти». Согласно Эпиктету, всё наше внимание мы должны полностью сосредоточить на тех вещах, что пребывают «в нашей власти», не обращая никакого внимания на предметы нам неподвластные: