Как это связано с предыдущим объяснением самосохранения? Что ж, когда кто-то говорит, что нечто является для него благом, нам, возможно, следует перефразировать эти слова и сказать, что данное нечто имеет для него ценность, но «благом» в строгом смысле не является. Пища, вода и кров – всё это имеет для меня ценность, но они не «благо», ибо таковым может быть лишь добродетель. Добродетель для стоиков – это наилучшее устройство души; мы можем отождествить его с совершенной разумностью. Тем не менее мы выяснили, что ценность добродетели можно объяснить, опираясь на теорию самосохранения. Добродетель имеет ценность – несет в себе благо, – поскольку служит нашему выживанию в качестве разумных существ. Именно она приводит душу к ее наилучшему устройству, подобно тому как еда и вода обеспечивают благо для тела. Но если ценность добродетели, а также внешних вещей вроде еды и воды может быть объяснена в рамках теории самосохранения, то почему тогда добродетель получает величественный статус блага, а внешние вещи, еда и вода, остаются простым безразличным?
В пользу этого существуют три довода. Первый состоит в том, что для стоиков мы являемся разумными существами по своей природе, так что единственная вещь, по-настоящему являющаяся для нас благом, есть та, что сохраняет нас в этом качестве, и это добродетель. Второй говорит о том, что внешние вещи вроде физического здоровья и большого богатства не могут сами по себе быть благом, поскольку их можно употребить и для дурных целей. Поэтому в нравственном отношении они должны быть безразличны: не хороши и не дурны сами по себе. Третий и, возможно, самый важный довод заключается в том, что обладание внешними вещами не гарантирует нам счастья, чего, по утверждению стоиков, нельзя сказать про обладание добродетелью. К этим вопросам, в особенности к отношению между добродетелью и счастьем, мы еще в свое время вернемся, но сначала нам нужно подвергнуть дальнейшему рассмотрению безразличное и его статус.
Описанное выше трехчастное деление на благо, зло и безразличное приписывают Зенону. Но в свете критики со стороны других школ позиция стоиков получила свое дальнейшее развитие (у самого Зенона, согласно Арию Дидиму, 7g). Категория безразличного (adiaphora) сама подразделялась на предпочитаемое безразличное (proēgmenon), непредпочитаемое безразличное (apoproēgmenon) и то, что можно было бы по-настоящему назвать «безразлично безразличным» или «нейтрально безразличным». Цицерон подводит итог:
«Прочее же, по его [Зенона] словам, хотя и не является ни благом, ни злом, однако же существует либо по природе, либо вопреки ей. Сюда он причислял всё прочее, среднее (media) и промежуточное (interjecta). Он учил, что всё, существующее по природе, является приемлемым (sumenda) и обладающим определенной ценностью. Противоположное же – не имеющим ценности. То, что не относится ни к тому ни к другому, он оставлял без оценки, полагая, что это вообще не имеет никакого значения. Что же касается вещей приемлемых, то одни из них более ценны, другие менее. Более ценные он называл предпочитаемыми, менее ценные – отвергаемыми (rejecta)».
Таким образом, первоначальная довольно жесткая позиция была смягчена. Теперь стоики не утверждают, будто всё внешнее должно быть предметом чистого безразличия, наоборот, они не видят ничего дурного в том, чтобы предпочесть одно безразличное другому. Совершенно естественным полагается предпочесть здоровье болезни или богатство бедности. Здоровье и богатство будут примерами предпочитаемого безразличного, болезнь же и бедность – непредпочитаемого безразличного. Что же до полностью нейтрального, не имеющего значения безразличного, не обладающего никакой мотивирующей силой, то примером такого будет четное либо нечетное число волос на чьей-либо голове.