Стоицизм полностью

На первый взгляд, простое добавление прилагательного «разумный» в описание этих трех благих страстей выглядит вызывающим вопросы. Эмоция действительно может быть разумной, если, к примеру, она есть результат правильного согласия. Чтобы получить эмоциональную окраску, согласованное представление должно содержать в себе некоторую форму ценностного суждения. Как мы видели, обычно это необоснованные бессознательные дополнения: «У меня над головой волна, и это ужасно». Однако подобная оценка будет обоснованной и, следовательно, разумной, когда в наличии имеется подлинное благо. Как мы знаем, единственное такое благо – это добродетель. Но добродетель может быть основой для эмоции, благой страсти. Таким образом, благая эмоция радости будет страстью мудреца, пришедшего к полному осознанию своей собственной добродетели. Как говорит Сенека, радость – это некая приподнятость души, верящей в собственные и подлинные блага (Ep. 59.2). Радость будет благой страстью по трем причинам, также являющимся отражением трех причин, по которым нормальные эмоции дурны. Во-первых, она будет разумной, а не порождением ошибочного суждения. Во-вторых, она станет выражать подлинное благо добродетели. В-третьих, она будет указывать на внутреннее положение дел и, следовательно, не будет подвержена превратностям случая. Благая эмоция радости будет, таким образом, самодостаточной, тогда как нормальная эмоция ликования, к примеру, будет зависеть от привходящих обстоятельств. Мудрец может упиваться своей радостью, зная, что она не подвержена превратностям судьбы. Подобным же образом разумно быть осторожным перед действительно плохим сценарием будущего, а именно утратой собственной добродетели. Воля была бы разумным стремлением к подлинному благу, то есть опять-таки к добродетели. Не существует никакой благой страсти, выступающей противоположностью нормальным эмоциям горя и страдания. Почему? Мудрец, пожалуй, расстроился бы, столкнувшись лишь с наличествующим злом, а единственное настоящее зло – это порок. Но, как мудрец, он полностью свободен от порока.

Мы видим, что традиционная карикатура, рисующая стоика с каменным, бесстрастным лицом, – это далеко не вся история. Определенные страсти стоик, безусловно, отвергнет, считая их результатом ошибочных суждений, однако совершенно безрадостным он при этом не будет. Он будет испытывать благие эмоции, возникающие как разумный ответ на подлинные блага. Но он не станет страдать от неразумных страстей, появившихся в результате согласия на запутанные, необоснованные и ценностно-нагруженные впечатления.

Вышеприведенное описание эмоций представляет в широком смысле ортодоксальную позицию стоиков. Согласно Галену, Посидоний отклонился от этого интеллектуалистского объяснения эмоций, приняв трехчастную теорию души в соответствии с той, что изложена Платоном в «Государстве», где разум и страсти представляют собой разные наборы душевных способностей. Достоверность данного свидетельства Галена – предмет научных дискуссий. Однако ясно, что более поздние стоики – например, Сенека и Эпиктет – оставались верны исходным воззрениям.

Объяснение стоиками душевной жизни дает нам хорошее понимание поведения, полагаемого ими неуместным. Это согласие с представлениями, содержащими необоснованное наделение ценностью. Но какое поведение они сами назвали бы подходящим? В свете теории первичной склонности (oikeiōsis) самое фундаментальное действие, присущее (oikeion) всем животным и человеческим существам, – стремление к сохранению собственного существования (см.: Цицерон. Fin. 3.20; ФРС. IiI. 188). Мы можем назвать это теорией естественного эгоизма. Как мы видели, для разумного существа это будет означать попытку сохранить себя именно в таковом качестве. Способ добиться этого – культивировать добродетель, которая также является единственной вещью, заслуживающей того, чтобы называться «благом». Однако стоики также предлагают целый ряд других видов того, что они называют «надлежащим действием» (kathēkon), «приличествующим деянием» (LS).