Стоицизм полностью

Таким образом, стоики предполагают, что целый ряд действий может быть надлежащим, поскольку согласуется с нашей природой, но он не обязательно будет благом. Как мы видели, благом считается лишь добродетель. Стоики также полагают, что это единственная вещь, о которой нам пристало заботиться. Почему? Считают ли стоики, что в добродетели есть что-то благое по самой своей сути? В каком-то смысле они, очевидно, так и делают, утверждая, что добродетель достойна выбора ради нее самой (см., напр.: ДЛ. 7.89; ФРС. IiI. 39). Тем не менее стоики не идут вслед за Платоном, полагавшим существование трансцендентной идеи «Блага». Как мы видели, ценностные суждения у стоиков представляют собой итог их теории самосохранения. Быть добродетельным есть благо, поскольку в некотором смысле это есть благо для меня.

Эта мысль далее развивается в утверждении, будто добродетель можно отождествить со счастьем. Если мы добродетельны, то будем счастливы. Если мы хотим быть счастливы, то мы должны быть добродетельны. Стоики, как и подавляющая часть античных философов, – «эвдемонисты». Слово, которое обычно переводят как «счастье» в дискуссиях об античной философии, – eudaimonia. Исследователи обычно замечают, что значение слова eudaimonia несколько шире слова «счастье». Оно означает существенное жизненное благополучие, а не просто субъективное чувство удовлетворенности. Поэтому оно иногда переводится как «блаженство» или «процветание», а не «счастье». Важным моментом здесь является то, что стоики, как и многие другие античные философы, считают, что eudaimonia есть благо и нечто всеми желаемое. Это высшее благо, summum bonum, а именно то, «ради чего всё совершается, но что не происходит само по себе ради чего-то другого» (см.: Long 1989: 77). Ни в одной из античных школ нет доказательств этого утверждения; это великое неявное допущение в античной этике. Однако это не повод для подозрений; напротив, мы скорее подозрительно отнесемся к психологическому благополучию того, кто не признает, что однозначно хочет быть счастливым и жить хорошо.

В свете этого мы могли бы сказать, что этика стоиков начинается с условия. Условие таково: «Если ты хочешь быть счастливым, тогда…» Как мы видели, стоики отождествляют счастье с добродетелью, независимой от всех внешних вещей. Таким образом, их позицию можно резюмировать следующим образом: «Если вы хотите обрести счастье и благую жизнь, тогда вы должны попытаться стать добродетельными, ибо только добродетель может принести вам счастье». Если вы не хотите жить хорошо, то стоицизм не предлагает никаких аргументов, чтобы убедить вас в том, что вы должны делать это, и больше ничего не может вам предложить.

Коснувшись того, стоит ли переводить eudaimonia как «счастье», мы также должны кратко рассмотреть значение слова «добродетель». Греческое слово, переводимое здесь как «добродетель», это aretē. Данное слово имеет куда более широкое значение, нежели наша «добродетель», и совсем не обязательно должно иметь присущие последней тяжелые моральные обертоны. К примеру, оно иногда переводится как «превосходное состояние». Действительно, Зенон и Хрисипп определяли добродетель как «состояние руководящего начала души и силу, рожденную разумом» (Плутарх. Mor. 441с; ФРС. I. 202. IiI. 459). Таким образом, мы могли бы сказать, что добродетель у стоиков является этим ведущим началом души в превосходном или совершенном состоянии. Она, говорит Аристон, есть «здоровье» (ibid.), здоровое состояние души. Как мы видели в главе 2, философия для стоиков – это искусство, подобное медицине, то есть занимающееся здоровьем души. Таким образом, мы можем сказать, что если кто-то хочет благой жизни, то должен воспитывать здоровое состояние души. Это несколько отличается от определенного традиционного представления о стоицизме, предполагающего, что индивид должен принести себя в жертву поиску безличной добродетели.

Предложенное здесь изложение отношений между счастьем и добродетелью граничит с тем, что Лонг назвал «утилитарным» прочтением этики стоиков (см.: Long 1970–1971: 95–96). Оно предполагает, что добродетели стоит искать лишь в том случае, если она приносит счастье. Лонг прав, когда говорит о том, что стоики утверждали добродетель как нечто достойное выбора само по себе, нечто внутренне ценное, что не избирают ради какого-то другого мотива вроде счастья. Но это означает, что добродетель, а не счастье стала summum bonum, тем, что не выбирают ради чего-то другого. Как добродетель может быть чем-то, что выбирают ради нее самой, когда счастье есть единственная вещь, не подлежащая выбору ради чего-то другого?