«Так будем же антистоиками! Эти философы суровы, печальны, строги; мы же будем кротки, веселы и снисходительны. Проникнутые одною только духовностью, они отвлекаются от своего тела; сохраняя всю свою телесность, мы будем отвлекаться от нашей души. Они заявляют о своей недоступности для радости и страдания; мы же будем гордиться, что испытываем то и другое…»
Образ строгого и сурового философа, проникнутого одной только духовностью и отвлеченного от тела, наводит на мысли о немецком философе, писавшем всего несколько десятилетий спустя: об Иммануиле Канте (1724–1804). Несмотря на полемику против стоиков, которую вели немецкие ученые вроде Будде и Бруккера, стоицизм продолжал оказывать свое влияние на немецкую философию. В случае с Кантом оно осуществлялось в первую очередь через труды Цицерона. В частности, Кант полагался на трактат Цицерона «Об обязанностях» при написании «Основ метафизики нравственности» (1785), в которых он следовал за стоиками, утверждая среди прочего, что внешние предметы не обладают никакой внутренней ценностью, нравственная ценность есть лишь у внутренней воли, и именно от этой воли зависит счастье. Особый интерес Канта к понятию долга указывает на вопрос об обязанностях, обсуждаемый у Цицерона, который, в свою очередь, опирается на ныне утраченную дискуссию о «надлежащих действиях» у Панетия. Между кантианским долгом и надлежащими поступками у стоиков существует определенная дистанция, но благодаря Панетию и Цицерону получается прочертить примерную последовательность взаимных влияний.
Мы убедились, что начиная с Возрождения и вплоть до восемнадцатого столетия стоицизм оказывал заметное влияние на западную мысль. Другие эллинистические школы – эпикуреизм и Пирронов скептицизм – также оставили свой след в этот период, поскольку Цицерона, как их неофициального античного хроникера, читали весьма широко. Сохранялся лишь ограниченный интерес к Аристотелю (который всё еще ассоциировался со средневековой схоластикой) либо к Платону (чья популярность после итальянского Ренессанса пошла на убыль).
В XIX веке ситуация начала меняться, в особенности в Германии. С эллинистических школ центр внимания сместился обратно, к их эллинским предшественникам. Эллинистический период начинал постепенно восприниматься как время упадка и разложения, эллинский же – чистоты и творчества. Соответственно, появился новый интерес к эллинским философам, Сократу, Платону и Аристотелю, и снисходительное пренебрежение к более поздним эллинистическим школам. Это общее смещение акцента повлияло на немецких классиков того времени, часто критиковавших стоицизм как философскую систему (см.: Ierodiakonou 1999: 4). Данное смещение также нашло свое отражение в резком падении репутации Цицерона, которого всё чаще стали называть второсортным компилятором второсортной философии. Более всех в этом вопросе отличился немецкий исследователь Теодор Моммзен (см.: MacKendrick 1989: 288–289).
Неудивительно, что стоицизм не очень хорошо себя чувствовал в этом новом интеллектуальном климате. В своих «Лекциях по истории философии» Георг Вильгельм Фридрих Гегель (1770–1831) представил стоицизм в виде неоригинальной философии, которая попросту заимствовала у киников их творческую интуицию о «жизни сообразно природе» и доработала ее до теоретической системы, добавив к ней порцию Гераклитовой физики. Озабоченность поздних стоиков практическими вопросами еще больше подорвала ту спекулятивную ценность, что могла содержать в себе ранняя Стоя. По меркам собственных представлений Гегеля о том, что должна представлять собой философия, хороших оценок стоицизм не заслуживал. Еще раз стоицизм появляется у Гегеля в «Феноменологии духа», где предстает продуктом эпохи всеобщего страха и рабства. В подобной среде стоик, согласно Гегелю, удаляется в чистую всеобщность мысли, оставаясь безразличным к конкретным отношениям господства и рабства. Наиболее наглядно это иллюстрируется тем фактом, что и раб, и император, и Эпиктет, и Марк Аврелий смогли принять эту философию. Стоицизм, утверждает Гегель, – это ушедшая в себя философия, ошибочно принимающая отказ от внешних вещей за форму свободы.
Подобное отношение к стоицизму, разумеется, не ограничивалось одним лишь Гегелем. «Левый гегельянец» Макс Штирнер (1806–1856) следующим образом подвел итог стоицизму в «Единственном и его собственности»: