эйфории обещаний и в такой капкан попали, не приведи господь!
Уже через полгода стало окончательно ясно, что нас в очередной раз
обвели вокруг пальца. «Лучший» министр обороны всех времен и народов
обвешковал для своего президента офицерский корпус со страшной си-
лой. И если ранее уволиться в запас как-то было можно, при определенной
доле настойчивости, то теперь все это вспоминалось, как сладкий сон. Зада-
чу остановить отток офицеров бригада Паши-Мерседеса выполнила с бле-
ском. Уволиться, кроме как по окончании контракта, стало себе дороже.
Пиши рапорты хоть по три раза на дню – ответ будет один: нет оснований
для увольнения. Плюнь на все и перестань ходить на службу – максимум
чего добьешься, так это ненавязчивого приглашения в прокуратуру на беседу
и посадки на «оклад по минимуму». Можно, вспомнив совсем недавнее вре-
мя, впасть в глубокое пьянство. Результат один – трахнут по всей силе во-
енных законов, могут для острастки уголовное дело завести, и, конечно, ко-
шелек – на ширину плеч. Естественно, борцы с системой нашлись, и нема-
ло, но с откровенно слабыми результатами. Пробить стенку удавалось лишь
откровенно больным и списанным офицерам, и «мохнатым» до безобразия.
Остальные рубились с отделами кадров без особого успеха. Один мой това-
рищ, перепробовав все легальные методы и оказавшись ни с чем, ударился
в показушное вроде бы пьянство, начал являться на службу один раз в трое
суток, чтобы не попасть под уголовщину, и в течение двух лет успешно спил-
ся, но не добился ничего! Так и уволился в запас только по окончании кон-
тракта, с больной печенью и ненавистью к военной организации.
Ко всему прочему после оконтрачивания Вооруженных сил, сильные мира
сего решили, что обещанного три года ждут и начали с точностью наоборот
претворять свои планы в жизнь. Сначала начались задержки зарплаты. На ме-
сяц, на два и более. Могу еще понять военных средней полосы, нет денег –
есть огород, в конце концов, хоть картошка в доме будет. А каково подводни-
ку на краю земли, когда вокруг только тундра, камни и мох с карликовыми бе-
резками. Нет денег – нечего есть! Нечего есть – и домой идти не хочется. Вот
и перезанимаешь ничтожные суммы для прокорма семейства неделя за неде-
лей, а когда, наконец, руку озолотят, долги раздашь и снова голый до следую-
щего впрыска госзнаков с новой российской символикой. Так и жили.
Мой экипаж, как я уже говорил, подписал контракты в авральном по-
рядке в июне 1994 года. Лично мой датировался 12 июня. Несмотря на при-
рожденный оптимизм и любовь к службе, иллюзии рассеялись сравнитель-
но быстро. За годик. Стало страшно. Не за себя: за жену и сына. За их и мое
дальнейшее существование. За то, что стало стыдно говорить в отпуске, что
ты офицер, и ловить после этого на себе сочувственные взгляды. За то, что
покупка новых ботинок растущему сыну становилась предметом пересмотра
бюджета всей семьи. Даже за то, что приходилось украдкой таскать с кора-
бля домой банки с консервированным картофелем и пакеты с заспиртован-
ным хлебом. Конечно, и гражданская жизнь страшила. Привыкнув за деся-
585
П. Ефремов. Стоп дуть!
тилетие к жизни, словно в консервной банке в гарнизоне подводников, дале-
ком от бурных метаморфоз столичных городов, никто из нас толком не был
готов вплотную столкнуться с совершенно другой жизнью. Но она давала
хоть какую-то призрачную надежду на более или менее сносное будущее,
пока возраст не зашкалил за пятый десяток.
Летом 1996 года отделы кадров зашевелились. Скорее всего, откуда-то
сверху спустилась директива – за полгода представить примерное количе-
ство увольняемых в запас офицеров. Поэтому в нарушение всех законов нас
настойчиво начали заставлять писать рапорты о желании уволиться месяцев
за восемь до конца контрактов, несмотря на то, что многие еще колебались.
Все это обосновывалось очередной надзаконной директивой министра обо-
роны. И самое интересное, в рапорте надо было указывать дату окончания
контракта, которая была прописана в нем самом. Точнее, во втором экзем-
пляре, который должен был находиться у тебя на руках. А вторых экземпля-
ров не было! Их добросовестно напечатали, доверчивое советское офицер-
ство в лице нашего экипажа так спешило в отпуск, что мало кто думал об этих
бумажках. Их бросили в казарме где-то у писаря на подоконнике, и за три
месяца отпуска матросы использовали их по «прямому» назначению. Мне
и еще нескольким счастливцам повезло. Я просто всегда внимательно отно-
сился к документам с печатью, в которых фигурирует моя фамилия. Приехав
из отпуска немного раньше других, я обнаружил валявшийся в казарме ли-
сток со своим контрактом и машинально прибрал его к рукам, даже не дога-
дываясь, как облегчил себе жизнь. Потому что, когда кадровики потребовали
в качестве подтверждения даты написания рапорта показать наши экземпля-
ры, у многих их не оказалось. И самое страшное, что в экземплярах хранив-
шихся в отделе кадров, оказались совсем другие даты. Ребята, не нашедшие
свои контракты, обнаружили, что им служить до 31 декабря 1997 года, вме-
