С губы обычно возвращались худые, злые, зеленоватого цвета. Я же выгля-
дел словно после дома отдыха, цветущим и жизнерадостным. Так и закончи-
лось мое южное опробование гауптвахты изнутри. Слава богу, в шкуре аре-
станта мне больше бывать не приходилось.
Севастопольская гауптвахта. Вечер. В камере битком набито народа. Про-
шел ужин, окончилась приборка, и «губари» рассажены по камерам в ожи-
дании вечерней проверки и отбоя. Камера освещена плохо. Лампочки и так
тусклые, да еще арестованные всеми доступными способами стараются
уменьшить яркость. В полумраке меньше заметен сигаретный дым. А ку-
рить арестованным строго-настрого запрещено. Попался – получи сутки
ДП. То тут, то там сидящие наклоняются, судорожно вдыхая под шинеля-
ми одну-две драгоценные затяжки. А прятаться есть от кого. Камеры в Се-
вастопольской гауптвахте очень оригинально устроены. В одной из стен
сделано большое застекленное и зарешеченное окно, выходящее в кори-
дор. За ним всегда маячит часовой. Свои два часа на посту охранник, кро-
ме того, что непосредственно сторожит нас, еще и наблюдает за нашим
поведением. Вроде как в телевизор. Вдруг шум какой или драка, или аре-
станты в наглую курить начнут. А мимо окна то начкар пробежит, то нач-
губ или старшина гауптвахты прогуляется. И каждый норовит в окно за-
глянуть, как там наши «каторжные»? И не приведи господь, если кто ку-
рит. Кара молниеносна. Курящему – ДП, а часовому сутки ареста. И для
111
П. Ефремов. Стоп дуть!
полноты наказания часового в камеру отправляют немедленно. Через пару
минут. В чем был. Традиция такая на гауптвахте.
А в этот день и караул заступил вроде нормальный. Зря не придирались.
Над «губарями» не изгалялись. Нормальные мужики. Вот только один ча-
совой, как раз у нашего окна, негодяем оказался. По нему было видно, что
служит без году неделя, всего боится, от всего дрожит. Чуть дымком из окна
повеяло, сразу в крик, прекратить, мне отвечать, меня посадят! Мы ему объ-
ясняем: дружище, сейчас вечер, никого нет, тебя мы подставлять не хотим,
все на себя возьмем, отвернись и все. Сам же на нашем месте оказаться
можешь! Он ни в какую! Не курить и все! Посмотрели мы на него и плю-
нули. Нас много, человек тридцать, сбились кучей в углу и по очереди на-
чали под шинель нырять. Часовой ныл, ныл, а потом вызвал начальника
караула и пальцем указал, мол, тот, тот и этот. Начкар посмотрел на него,
как на умалишенного, но к сведению принял. Фамилии записал для докла-
да утром. А это значит – всем записанным плюс трое суток к основному
сроку. Народ приуныл. Из названных двум на волю через пару суток вы-
ходить. Сидим, зубами скрипим. Обидно. Только один матрос, которому
уже на следующий день выходить надо было, вдруг говорит:
– Ладно, мужики, завтра я с этим отморозком за вас посчитаюсь.
Мы и внимания на это не обратили. Мало ли что он говорит, его не пой-
мали, ему завтра на свободу, трепет языком, ну и пускай трепет. Сам-то
не попался.
Утром нехороший часовой заступил снова. Подъем, приборка, завтрак.
Перед разводом всех снова загнали по камерам. На гауптвахте суета, нач-
губ пришел, по коридорам бегает, порядок проверяет. Окно в камеру нарас-
пашку открыли – проветрить. А вчерашний матрос около окна примостил-
ся и сидит. Ждет чего-то. И тут слышно, как по коридору приближаются
шаги и раздается грозный рык начгуба. Все вжали головы в плечи, а матрос
вдруг как рванет вплотную к окну и как зашепчет на весь коридор:
– Часовой, часовой, братишка! Поди сюда, пожалуйста!
А часовой растерялся, не понял что к чему, наклонился и в ответ:
– Что кричишь? Чего надо?
Матрос же, как фокусник, мгновенно извлекает откуда-то из рукава си-
гарету, сует ему в рот и таким же громогласным шепотом:
– Братишка! Дай прикурить, пока никого нет!
А сзади как рявкнет начгуб:
– Это что за новости? Прикурить?! Да я тебя щелкопер в одиночке
сгною! Начкара ко мне! Совсем ох…ли! При живом начальнике гауптвах-
ты часовые арестованным прикурить суют! В камеру… Трое, нет семь су-
ток ареста… Я тебя, щенок!..
И еще много чего, в очень живописной интерпретации. Думаю, что
и говорить не надо о судьбе бывшего часового. Истерика начальника га-
уптвахты была столь сильна, что шум от нее пробивался к нам сквозь все
«тюремные» стены. Оправдания часового о провокации «губарей» ни-
кто и слушать не захотел. Пяти минут не прошло, как его уже без ремня
и со слезами на глазах запихнули к нам. На семь суток. Камера встретила
изменника флотского братства одобрительным гулом. Общим решением
всей камеры труса на весь срок определили к уборке камеры. А наш «Алек-
сандр Матросов» сразу стал всеобщим любимцем. Каждый сокамерник
считал делом чести подойти и пожать руку человеку, положившему соб-
112
Часть первая. Птенцы гнезда Горшкова
ственную «свободу» на алтарь общества. Когда восторг, вызванный ситу-
ацией, поутих, я спросил «героя», может ему на губе нравится? Моряк хи-
тро усмехнулся и ответил:
– Да у тебя что, крыша потекла? Кому на губе нравится? Просто мне
