весной увольняться. А через два дня мой БПК уходит на боевую службу
в Атлантику. На какой срок, точно не знаю. Но то, что месяца на три, –
это точно! В лучшем случае в конце мая вернутся. Но ведь ты и сам зна-
ешь, на флоте планы очень гибкие, можно и до конца лета океан бороздить.
А домой хочется. Вот я и подумал, за такую наглость начгуб меня ни за ка-
кие деньги не отпустит. Даже если сам мой командир просить начнет. Да
и не будет командир из-за такой мелочевки, как я, с комендантской служ-
бой отношения портить. Меня просто задним числом на другой корабль
спишут, и делу конец. А там меня никто не знает, я как мышка тихо-тихо
до приказа досижу и уволюсь в запас, как белый человек, точно и в срок.
Вот и все. А часовой этот просто под руку попал. Военная хитрость! По-
нимать надо!
Сдержать слово
Офицер, тем паче кавалер, и перед старшими, и пе-
ред нижними чинами слово держать обязан, ибо сло-
во это честь и благородство его возвеличивает, пе-
ред людьми и Богом!
Четвертый курс, я, как и положено разжалованному старшине роты, на-
чал не очень радостно. Начальник факультета, сильно раздосадованный тем,
что так и не смог выпереть меня из стен родного училища, почесал свою скан-
динавскую бородку и принял поистине соломоново решение. Дабы не иску-
шать судьбу и не получать в дальнейшем лишние седые волосы в той же бо-
роде, он учредил список курсантов факультета, которых категорически за-
прещалось отпускать в увольнение. Под любым предлогом. Я занимал в этом
списке почетное третье место. Бронзовая медаль. Таких орлов по факультету
набралось человек двадцать пять. Этот список повесили, словно образ в ста-
рорусской избе, в красный угол рубки дежурного по факультету. Самого же
дежурного обязали в дни увольнений каждые 2 часа строить этот отдельный
контингент перед рубкой. Затем пересчитывать по головам с обязательным
голосовым сигналом от проверяемого и строгим визуально-осязательным
осмотром на предмет винных паров.
Особой радости как нам, так и дежурным это нововведение не доста-
вило. Мало того, что в назначенное время нам независимо от того, спишь ли
ты, или, к примеру, гарцуешь на танцульках в учебном корпусе, надо было
нестись сломя голову к рубке дежурного, так еще и утром воскресного дня,
когда всем нормальным кадетам сладко спалось, ты все равно натягивал фор-
менку и брюки, и, рыча проклятья, плелся к дежурному на очередное опо-
113
П. Ефремов. Стоп дуть!
знание. Дежурным, в большинстве своем, тоже это дело было в явную тя-
гость. Были, конечно, и ретивые служаки, трубившие факультету большой
сбор по поводу и без повода, но в подавляющем большинстве офицеры отно-
сились к функциям надзирателей без особого восторга. Однако в город все
равно уйти было невозможно…
Через три недели я устал. Жизнь на берегу, как в автономке, не особо
радостна. За забором мягкий и теплый крымский сентябрь. Море ласковое,
шелковое. Девчонки еще в коротеньких юбчонках. А какие девчонки в Се-
вастополе… А юбчонки-то… кончаются там, где начинаются ноги… А ты мо-
лодой, красивый и жадный до жизни сидишь за забором и смотришь на эти
радости неземные издалека, и только облизываешься и подтираешься… А уж
когда твои однокурсники каждый день вечером отправляются в город, а ты
изгой провожаешь их голодными глазами, так вообще выть на луну хочет-
ся. Короче дождался я вечера очередной субботы и направился прямиком
к дежурному по факультету. На мое счастье, в тот вечер заступил дежурить
бывший командир нашей роты, переживший с нами первый и второй курс,
капитан 2 ранга Шаламов Михаил Иванович. Мужчина огромной доброты,
спрятанной за строгим видом и строевой подтянутостью. Шаламов в свое
время командовал ротой почетного караула Черноморского флота, и с тех
пор никогда и нигде ни перед кем не гнул спину.
Очередные увольняемые погрузились на паром, а я подловил момент,
когда рядом с Шаламовым никого не было, и, изобразив строевую лихость,
которую он обожал, очень по-уставному обратился:
– Товарищ капитан 2 ранга! Прошу разрешения обратиться, курсант
Белов!
Шаламов, в свое время сделавший меня и старшиной класса, и стар-
шиной роты, доверявший мне и знавший, что пострадал я невинно, улыб-
нулся.
– А… Белов! Ну как, Паша, жизнь-то?
– Да никак, товарищ командир. Гнию на корню в родной казарме. Сход
на берег запрещен до особого указания. То есть надолго.
Михал Иванович потрогал мочку ушей. Поправил фуражку.
– Видал-видал твою фамилию на «доске почета»… Что-то начфак тебя
очень «полюбил»…
– Да, товарищ командир, есть такое дело, у нас с ним взаимно. Вот
и сижу в системе безвылазно.
Шаламов снова поправил фуражку. Одернул и без того безукоризнен-
но сидящий на нем китель.
– Что, Паша, придатки чешутся? Я правильно понял твой намек?
Я опустил глаза и, стараясь придать голосу жалостливые интонации
и не скрывая выползающую нетерпеливую дрожь офонаревшего в клетке
самца-бабуина, пробурчал:
– А вы что думали, товарищ командир?
Шалимов хмыкнул и вдруг совершенно неожиданно для меня громко
