Мне было горестно узнавать, что обитатели почти всех домов несчастны. Тут без конца плакала женщина, потому что муж ей изменял. Там был обратный случай. Еще где-то мать трудилась не покладая рук, сын-пьяница осыпал ее побоями, а она пыталась скрыть от соседей свое страдание. Чуть не половина человечества обливалась слезами. А когда я узнал людей получше, то обнаружил, до чего они несносны, и задумался: может быть, муж или жена изменяют своим непогрешимым благоверным просто потому, что не обрели счастья в семье, а со всеми остальными ведут себя как милые и порядочные люди. Скоро я лишился такого оправдания моих утренних странствий, как желание удружить Жюпьену. Мы узнали, что столяру, снимавшему мастерскую у нас во дворе, отделенную от лавки Жюпьена только тоненькой перегородкой, управляющий отказал от квартиры из-за того, что от столярных работ было слишком много шума. Для Жюпьена это обернулось большой удачей: в мастерской был подвал, примыкавший к нашим погребам, там раньше хранились поделки столяра. Жюпьен мог теперь держать там уголь, а разобрав стенку, получал в свое распоряжение одно просторное помещение. Жюпьен считал, что герцог Германтский слишком много запросил за аренду, и не возражал против того, чтобы люди приходили смотреть мастерскую: он рассчитывал, что, не найдя жильцов, герцог сбавит цену; так вот, Франсуаза заметила, что даже в те часы, когда было уже поздно осматривать помещение, швейцар оставлял дверь «припертой», и почуяла, что он приготовил ловушку, надеясь завлечь в нее лакея Германтов и его невесту; парочка свила бы там любовное гнездышко, а он, швейцар, застиг бы их на месте преступления.
Как бы то ни было, хотя искать лавку для Жюпьена было уже не нужно, я по-прежнему выходил погулять перед обедом. Часто во время этих прогулок я встречал г-на де Норпуа. Иногда, беседуя с каким-нибудь сослуживцем, он окидывал меня внимательным взглядом с головы до ног, а потом отворачивался к своему собеседнику, не улыбнувшись и не кивнув, как будто мы с ним были совершенно незнакомы. У этих важных дипломатов есть особый взгляд, который служит не для того, чтобы показать, что они вас видели, а наоборот, чтобы показать, что они вас не видели и заняты обсуждением какого-то серьезного вопроса с коллегой. Часто возле дома мне попадалась навстречу высокая женщина, которая вела себя куда менее сдержанно. Она была мне незнакома, однако оборачивалась мне вслед, поджидала меня — совершенно понапрасну — перед витринами, улыбалась с таким видом, будто вот-вот бросится мне на шею, всплескивала руками, будто себя не помнила от восторга. Но стоило ей повстречать кого-то ей знакомого, как она тут же переставала меня замечать и от нее веяло холодом. Уже давно на этих утренних прогулках, куда бы я ни собрался, например купить какую-нибудь пустяковую газету, я выбирал путь напрямик, не огорчаясь, если отклонялся от маршрута, которым обычно следовала герцогиня, а если совпадал с ним, то, наоборот, не таясь и не испытывая угрызений совести, потому что мне больше не казалось, что это запретная стезя, на которой я силой добился от неблагосклонной дамы счастья ее увидеть. Но я не подозревал, что исцеление не только позволит мне относиться к герцогине Германтской как ко всем прочим людям, но и на нее окажет такое же воздействие, и она станет смотреть на меня приветливо и дружелюбно, а мне это будет уже все равно. Раньше объединенные усилия всего мира были бы бессильны перед проклятием, которое навлекла на меня неразделенная любовь. По велению фей, куда более могущественных, чем люди, в подобных случаях ничем нельзя помочь вплоть до дня, когда мы искренне и чистосердечно скажем себе: «Я разлюбил». Я в свое время сердился на Сен-Лу за то, что он не сводил меня к своей тетке. Но ему, как всем остальным, в любом случае было бы не под силу развеять чары. Пока я любил герцогиню Германтскую, знаки приязни и комплименты, которые я получал от других людей, причиняли мне боль, и не только потому, что не она их мне посылала, а еще и потому, что она даже не знала о них. А и знала бы, мне бы это ничем не помогло. В любви даже мелочи — отсутствие в том месте, где вас ожидали, отказ от приглашения на обед, невольная и бессознательная холодность — помогают лучше любой косметики и самых прекрасных нарядов. Если бы нас обучали этим тонкостям в искусстве добиваться успеха, нам бы удавалось его достичь.
Пересекая гостиную, где я сидел, и перебирая воспоминания о друзьях, которых я не знал, а она, может быть, очень скоро увидит на другом приеме, герцогиня Германтская заметила меня в моем кресле, совершенно равнодушного, любезного по мере сил, но не более, а ведь когда я ее любил, я понапрасну пытался выглядеть равнодушным; она развернулась, подошла ко мне, и на губах у нее опять заиграла та же улыбка, что в «Опера-комик», причем тягостное чувство, что она любима кем-то, кого не любит, уже не согнало этой улыбки с ее лица.
