Как только ушла юная пикардийка, которую мог бы изваять на портале Святого Андрея-в-полях старинный зодчий, Франсуаза принесла письмо, наполнившее меня радостью: оно было от г-жи де Стермариа, которая была согласна со мной поужинать в среду. От г-жи де Стермариа — но для меня это была не просто реальная г-жа де Стермариа, а гораздо более важная персона, та, о ком я думал целый день, пока не пришла Альбертина. Такова чудовищная иллюзия любви, поначалу заставляющей нас разыгрывать нашу игру не с женщиной из внешнего мира, а с куклой, поселившейся у нас в мозгу, — с той единственной, что всегда в нашем распоряжении, единственной, которая нам принадлежит, с той, что по произволу нашей памяти может так же отличаться от реальной женщины, как отличался реальный Бальбек от Бальбека моей мечты, с тем искусственным созданием, к сходству с которым мало-помалу себе на горе мы принудим реальную женщину.
Альбертина так меня задержала, что, когда я приехал к г-же де Вильпаризи, комедия уже подошла к концу; мне не слишком хотелось пробиваться сквозь поток гостей, которые уходили, обсуждая великую новость, — уже якобы совершившийся разрыв между герцогом и герцогиней Германтскими; ожидая, когда можно будет поздороваться с хозяйкой дома, я присел на свободное кресло-бержерку во второй гостиной и вдруг увидел, что из первой, где она наверняка сидела в первом ряду, величественно выплывает герцогиня, пышная и рослая, в длинном платье желтого атласа, украшенном огромными выпуклыми черными маками. Я уже ничуть не смущался, видя ее. Как-то раз, прижав ладони к моему лбу, как всегда, если она опасалась причинить мне боль, мама сказала мне: «Не ходи больше встречать герцогиню Германтскую, о тебе уже судачит весь дом. И потом, подумай, как больна бабушка, у тебя в самом-то деле есть дела поважнее, чем подкарауливать на улице женщину, которая над тобой потешается» — и в одно мгновение, как гипнотизер, заставляющий вас открыть глаза и вернуться из далеких краев, куда перенесло вас воображение, или как врач, напоминанием о долге и о реальности излечивающий вас от воображаемой болезни, с которой вы так уютно сжились, пробудила меня от слишком долгого сна. Потом я целый день посвятил долгому прощанию с этой болезнью, от которой только что отказался; много часов напролет я плакал, распевая «Прощай» Шуберта:
Так все и кончилось. Я прекратил мои утренние вылазки, причем без особых страданий, и сделал из этого вывод (как увидим позже, ошибочный), что теперь уже мне всю жизнь будет легко расставаться с женщинами. А когда позже Франсуаза рассказала мне, что Жюпьен желает расширить свою мастерскую и ищет помещение в нашем квартале, я, желая подыскать ему что-нибудь подходящее, без труда возобновил свои прогулки (и, прохаживаясь по улице, с которой, когда я еще лежал в постели, до меня доносился солнечный морской шум, с удовольствием поглядывал, когда поднимались железные шторы молочных лавочек, на юных молочниц с белыми рукавами). И прогуливался я без малейшего стеснения, сознавая, что у меня и в мыслях нет увидеть герцогиню Германтскую, — так женщина ведет себя с бесконечной осторожностью, пока у нее есть любовник, но как только она с ним порвала, она тут же разбрасывает свои письма где попало: с того самого дня, как перестала грешить, она перестала бояться, что муж узнает про ее грех.
