Этих своих родных она знала по-семейному, по-будничному, запросто, совершенно не так, как мы воображаем, и если уж нас включат в этот круг знакомых, то наши поступки, как бы далеко они оттуда не выплеснулись, подобно соринке из глаза или брызгам воды из дыхательного горла, не изгладятся из памяти, о них будут рассуждать, их будут пересказывать еще много лет после того, как мы сами их забудем, во дворце, где мы когда-нибудь обнаружим их с удивлением, как собственное письмо в драгоценной коллекции автографов.
Обычные светские люди могут оборонять свои двери от непрошеных вторжений. Но двери Германтов это не требовалось. Посторонним почти никогда не выпадал случай мимо нее проходить. Если уж герцогиня облюбовывала какого-нибудь пришельца из другого мира, ей и в голову не приходило задумываться, насколько ценным приобретением он окажется в глазах света: она сама придавала ценность другим людям, и никак не наоборот. Она думала только о реальных достоинствах гостя, г-жа де Вильпаризи и Сен-Лу сказали ей, что я этими достоинствами обладаю. И она бы им, наверно, не поверила, если бы не заметила, что им никогда не удавалось залучить меня к себе, когда им хотелось, то есть я не дорожил светским обществом, а это для герцогини было знáком того, что посторонний принадлежит к «приятным людям».
Что до женщин, которых она недолюбливала, надо было видеть, как она мгновенно менялась в лице, если при ней упоминали к слову, например, ее невестку. «О, она прелестна», — уверенно говорила герцогиня с понимающим видом. В подтверждение она приводила единственный довод: эта дама не пожелала, чтобы ее представили маркизе де Шоссгро и принцессе Силистрийской[221]. Правда, она умалчивала, что эта же дама уклонилась и от чести быть представленной ей, герцогине Германтской. А между тем так оно и было, и с того дня ум герцогини непрестанно бился над вопросом, что же происходит у дамы, с которой так трудно познакомиться. Она умирала от желания проникнуть к ней в салон. Светские люди настолько привыкли, чтобы все рвались к ним в друзья, что тот, кто их избегает, кажется им уникумом и приковывает к себе их внимание.
Почему же с тех пор, как я разлюбил герцогиню Германтскую, ей хотелось меня зазвать в гости, — не потому ли, что не я домогался дружбы ее родных, а они искали дружбы со мной? Не знаю. Как бы то ни было, решившись меня пригласить, она теперь жаждала приобщить меня ко всему, что было у нее самого лучшего, и отделаться от тех друзей, которые могли бы меня отпугнуть, показаться скучными. Не зная всех этих обстоятельств, я не понимал, чему приписать этот крутой поворот герцогини, которая отклонилась от своего звездного пути, подошла, села со мной рядом и пригласила на обед. Если на помощь не придет озарение, мы воображаем, будто люди, которых мы едва знаем — как я герцогиню, — вспоминают о нас лишь в те редкие моменты, когда мы попадаемся им на глаза. Так вот, наше представление о том, что для них мы канули в некое идеальное забвение, — сущий произвол. И в безлюдной тишине, подобной прекрасному ночному безмолвию, воображая себе разных цариц общества, следующих своими небесными путями на бесконечном удалении от нас, мы внезапно содрогаемся от неловкости или трепещем от счастья, если оттуда, сверху, подобно аэролиту, на котором начертано наше имя, неизвестное, как нам казалось, на Венере или в созвездии Кассиопеи, на нас обрушивается приглашение на обед или грязная сплетня.
Когда-то, быть может, по примеру персидских царей, которые, как сказано в Книге Есфирь, приказывали читать себе памятную книгу дневных записей, куда были внесены имена тех подданных, что отличились усердием[222], герцогиня Германтская, просматривая список благонадежных знакомых, уже отмечала мысленно: «Этого надо бы пригласить на обед». Но ее отвлекали другие мысли –
как вдруг она заметила меня, подобно Мардохею, у врат своего дворца[224], мой вид освежил ее память, и она пожелала, подобно Артаксерксу, осыпать меня дарами.
